Контент удален!

Понемногу, не спеша уплетая блюда, что выносили одно за другим, я тихим голосом продолжила: что завтра рано утром собираюсь в салон красоты. В тот самый, где уже была раз, — салон, которым управляет мать президента Кан Мо А.

Ги Ин Хва выслушал.

Еда была недурна, а место, где мы сидели, было открыто со всех сторон, так что и опасаться внезапного поцелуя Ги Ин Хва было незачем.

В тревожном волнении, на взводе, и при этом купаясь в обыденном счастье, похожий на сон день чуть печально клонился к закату.

В субботу, добравшись до места встречи, я назвала имя «Ким Со Ён», и меня провели в отдельную комнатку.

Когда я осторожно переступила порог двери, которую открыл служащий, прямо передо мной показался профиль уже сидевшей там женщины средних лет.

Средних лет... или как сказать. Женщина, на вид примерно от тридцати пяти до сорока.

Женщина, что в полупрозрачной тонкой блузке чернильного цвета и длинной чёрной юбке, обрисовывающей линии тела, изящно и прямо сидела.

В окно слева от женщины тихо лился яркий свет середины лета.

Женщина смотрела прямо перед собой, а потом медленно повернула голову ко мне.

Лицо было и знакомым, и незнакомым. Лицо с лёгким, неброским макияжем будто бы оставалось точь-в-точь прежней мамой из памяти и при этом кое в чём чуть заметно расходилось с ней.

Когда я сделала ещё шаг внутрь, я почувствовала, как заметно напряглись и окаменели спина и шея женщины. Я на миг остановилась, а потом снова медленно прошла и встала напротив женщины.

Женщина один раз подняла на меня взгляд, потом торопливо опустила глаза. И низко, быстро сказала: «Пришла — садись».

Ни в выражении, ни в голосе не было ни тени радушия — лишь явная неприязнь.

Меня ведь позвала на эту встречу сама женщина, и всё же я ощущала себя незваной гостьей, что вдруг втиснулась туда, куда её не приглашали.

Пока я осознавала это несправедливое чувство, то пышное нечто, что два минувших дня держало меня в волнении, постепенно сдулось.

Тревога и дрожь. Воодушевление и азарт, что пусто раздувались, лишь бы скрыть страх. Крупица ожидания и трепета.

Женщина... мама позвала меня сюда не затем, чтобы покаяться в прошлых ошибках, извиниться и заново выстроить отношения матери и дочери.

Осознавая это всем телом и сердцем, я молча села на стул. Раз мама со мной не поздоровалась, и я приветствие опустила.

Поколебавшись, как быть с маленькой сумочкой через плечо, я смирно опустила её на соседний стул.

Почувствовав мамин взгляд, я повернула голову прямо — и тут же встретилась с ней глазами.

Но это было лишь на самый краткий миг: смотревший на меня взгляд тут же отвели, и я разглядывала мамин гладкий лоб, и чёрные волосы, аккуратно расчёсанные и собранные внизу затылка, и круглые маленькие серьги, висевшие в мочках, а потом уронила взгляд вниз.

Молодая... нет, юная мама из памяти была красива. Прекрасна. Умела одеваться. Знала, как украсить себя — не чрезмерно и не скудно.

Не юная больше мама, что была передо мной, похоже, была такой же.

И прекрасная внешность, и затаённое сердце, что меня ненавидит и боится...

Как я сейчас выгляжу в маминых глазах, кажусь ли я ей студенткой за двадцать, что умеет в меру, не чрезмерно и не скудно, себя украсить... — подумав об этом, я про себя чуть усмехнулась.

Вчера утром я сделала причёску в салоне. Мать президента Кан Мо А очень мне обрадовалась и заботливыми, бережными руками уложила мне волосы.

Просто подровняла, но я вышла из салона заметно посвежевшей по сравнению с прежним, заглянула в ближайший магазин одежды и купила платье.

То, что на мне сейчас. Лёгкое-лёгкое шифоновое платье с рукавом три четверти и юбкой до икр. Кеды тоже купила новые. Той же модели, что я всегда ношу, но чистые, новые. Заодно купила и сумку. Ведь нельзя же явиться в такое место с рюкзаком за спиной.

Но какой во всём этом толк...

Маму, похоже, ни капли не интересовало, как я выросла, хорошо ли живу, учусь ли, работаю ли. Самого чувства — стыдно перед людьми или, наоборот, есть чем гордиться, — у неё, видимо, и в помине не было.

То, что я, отправляясь на встречу с мамой, нарядилась в не идущую мне одежду и сидела, как уродливая кукла, было глупо.

Я перекинула упавшие на грудь волосы за спину, а потом снова рассыпала их вперёд. Ладони, кажется, были влажные, и я приложила обе руки к юбке и по очереди вытерла их. Когда я делала эту неприличную вещь, мама вдруг открыла рот и спросила:

— Ты что, без перчаток ходишь?

Прозвучало это так, будто она говорила: «Чтобы такая, как ты, ходила без перчаток... это преступление».

Я остановила теребление юбки и заодно остановила выдох.

Когда я подняла взгляд, прикованный к углу стола, я снова встретилась глазами с мамой, что за мной наблюдала.

На этот раз мама лишь чуть нахмурилась, но взгляд не отвела.

Те самые странные серые зрачки, которые она так ненавидела, она просто молча разглядывала и терпела.

Первой отвела взгляд я. Повернув голову, я посмотрела в окно, куда лился солнечный свет, а потом перевела глаза на скатерть.

Я не ношу перчаток. И в самый разгар зимы по большей части не надевала перчаток. Потому что не люблю перчатки.

В детстве мама навязчиво заставляла меня носить их. Длинные, что полностью закрывают руку до запястья, — и зимой, само собой, и в разгар лета. На улице — само собой, и в помещении.

Мне это было противно. Перчатки были вещью, что меня ломала.

Бабушка часто бранила меня, маленькую, за то, что в кистях нет силы. При каждом удобном случае распекала: куда годятся такие неловкие пальцы.

Я и так была такая, а в перчатках состояние делалось ещё хуже. Кончики пальцев слабели, чувствительность тупела. Возьму что-нибудь — тут же роняю. Сквозь ладони ускользало бессчётно вещей — билось, ломалось, портилось. За едой я часто роняла приборы, и меня за это отчитывали. Поневоле я делалась забитой, превратилась в ребёнка, что и есть-то толком не умеет.

Когда такое стало повторяться, я, несмотря на мамино принуждение, понемногу перестала носить перчатки.

Ведь я была упрямым, своевольным ребёнком.

Ведь даже бабушке было трудно со мной сладить.

Такой мне мама нередко говорила:

«И что ты за ребёнок такой эгоистичный».

— В детстве я думала, это от того, что мала да глупа, а ты и выросла — всё та же.

Голос, что винил и распекал меня, остро резанул по ушам и прошёл мимо.

Я про себя холодно пробормотала: «Ложь».

При том что ни разу великодушно не простила — мала, мол, оттого и глупа...

При том что меня, малышку, что и в детский сад не ходила, так ловко называла эгоисткой...

«Мать называется... мать называется...» — пока я, крепко сжав губы, бормотала про себя, в зазор пробрался вопрос: «А зачем я всё это помню...».

Мама развелась с отцом в год, когда мне исполнилось десять. Прошло столько времени — давным-давно, так, что не помнить было бы естественнее, — а почему я всё это вспоминаю так живо...

Мамино имя, мамино лицо, слова, что мама мне говорила, — всё это...

— Я позвала тебя потому, что у меня к тебе просьба.

Мама выговорила это жёстко, точно человек, который не просит, а приказывает, и ненадолго умолкла.

Я, в упор уставившись на скатерть без единого пятнышка, ждала маминых следующих слов.

Во рту от неведомой тревоги пересохло, но взять стоявший передо мной стакан с водой и попить мне в голову не пришло.

Мама скованным тоном продолжила:

— Сегодня сюда, кроме тебя, придёт ещё один человек. Мужчина, лет тридцати пяти, по профессии врач. Это тот, кого Ён привела, заявив, что выйдет за него... Я этому мужчине не доверяю.

Я с трудом удержала рвущийся изо рта вздох.

Слова, что сюда придёт ещё один человек. Что этот человек — жених Ён. Что мама ему не доверяет.

Все эти слова, сложившись вместе, какую просьбу выльются в итоге — я будто уже услышала.

Пока я под столом сжимала вместе дрожащие руки, мама продолжила:

— Сдаётся мне, он аферист. Даже наняла людей в сыскном бюро, навела о нём справки — и ничего не всплыло. Ён будто околдовали — моих слов вообще не слушает. Не знаю, помнишь ли ты...

— ...

— Ён эта очень наивна. Девочка такая добрая и чистая, что не умеет подозревать людей. Ей ведь едва за двадцать... Я не могу просто смотреть, как она собирается замуж за старого мужчину, который старше неё больше чем на десять лет. И то, что он врач, — не бог весть какое достоинство.

Ён. Ён-и. Чо Ён. Имя старшей сестры.

Мама с давних пор берегла сестру. Что бы сестра ни делала, мама стояла горой только за неё. И при разводе она в конце концов забрала с собой одну только сестру. Отец это допустил. Молча выплачивал алименты и содержание. Это, наверное, длилось, пока сестра не стала совершеннолетней. Хотя вина за развод лежала на маме...

— Мне передал человек со стороны твоего отца. Что ты до сих пор не вылечила ту свою болезнь...