Контент удален!

Точно дурно воспитанный ребёнок, так, одну за другой, запуская лекарства мне за спину, она усмехнулась и пробормотала:

— И с тем козлом Ким Сок Ханом, и с тем, что приютила меня на ночь, — думаешь, бог весть какое благодеяние оказала? И это я тебе, по-твоему, смешна? А тебе не приходит в голову, что это я тебя терплю?

Я сидела перед Но Чжу Ын, не шелохнувшись. Одна коробочка лекарств чудом проскользнула у самого уха, но я и глазом не моргнула. Проследив, как последняя коробочка исчезает за моей спиной, я спокойно открыла рот:

— А почему вы… с чего вдруг меня терпите?

Но Чжу Ын и раньше говорила нечто похожее.

Что терпит меня из жалости. Что не желает видеть, как человек загибается. Что я и с виду, да и вообще, похоже, «настоящая».

«Грозилась, что убьешься, если не будешь с ним встречаться».

Это она говорила, по-настоящему поверив той несусветной лжи Ги Ин Хва.

Мне было любопытно, верит ли Но Чжу Ын в эту ложь до сих пор. И кажусь ли я ей всё ещё жалкой…

При том что я ни малейшего намёка на жалость от неё ни разу не ощутила.

Скорее наоборот: враждебности я испытала и прочувствовала до тошноты много.

Видно, ей и одного швыряния коробочек хватило, чтобы выбиться из сил: Но Чжу Ын с присвистом тяжело переводила дух.

— Оттого что на душе мерзко.

Голос, что вырвался сквозь подрагивающие губы, был до того низок и тих, что я усомнилась, верно ли расслышала.

— Гляну на тебя — и на душе просто бешено мерзко.

Будто рассеивая сомнение, ещё раз с нажимом выговорив это, Но Чжу Ын, начисто стерев усмешку с лица, прямо вперила в меня взгляд.

— Так с первого взгляда, как тебя увидела. Полгода — как шесть лет. Опротивело до смерти.

Раз так было с первого взгляда, как увидела, то и впрямь жалости ко мне у неё не было…

Не из сострадания, не из страха, что я и правда умру, она меня терпела… а оттого что на душе мерзко, да ещё бешено мерзко, а мерзкого хочется избегать, — вот и терпела.

Вот почему она зря меня не задирала.

Вся та враждебность, язвительность, бесцеремонные выходки, что она мне то и дело выказывала… всё это, выходит, было лишь осколками чувства, прорывавшимися после долгого-долгого терпения.

Полгода — как шесть лет… Опротиветь до смерти и впрямь могло.

— Ты говорила. Что желаешь мне счастья и благополучия.

— …

— Убирайся с глаз. Не думай досиживать все полгода — просто убирайся. Это всё, чего я от тебя хочу.

Я желала Но Чжу Ын счастья и благополучия, но вот это одно исполнить не могла. Сказать мне «убирайся» вправе была не Но Чжу Ын, а Ги Ин Хва, а Ги Ин Хва мне таких слов пока не говорил.

Я молча поднялась, собрала рассыпанные за спиной коробочки лекарств. А потом аккуратно сложила их стопкой возле Но Чжу Ын и вышла из женской спальни.

За дверью стояла Ян Чжон Хи.

«Неужели слышала весь разговор с Но Чжу Ын».

Мысль была неловкой, но тут же исчезла.

«Хорошо, что это Ян Чжон Хи, а не кто-то другой».

С таким облегчением я коротко кивнула ей, а Ян Чжон Хи протянула руку.

На раскрытой передо мной маленькой ладони смирно лежала резинка для волос с круглым колокольчиком.

То, что вчера вечером Юн Ю Сон протянул мне вместе с мармеладными мишками. То, что я безжалостно вернула, посоветовав ему не переходить черту.

— Это я тебе даю. Не сонбэ Ю Сон… Вчера, когда спускалась под гору, заглянула в магазин и купила. У тебя каждый раз за едой волосы падают, неудобно с виду. Обычно ходи распустив, но за едой хоть собирай…

Спокойно сказав это, Ян Чжон Хи сложила ладонь и перевернула руку.

Я немного помедлила, а потом подставила ладонь под её руку.

Ян Чжон Хи уронила резинку мне на ладонь.

— Спасибо. Буду носить.

Думая, что, может, и не настанет день, когда я и впрямь ею воспользуюсь, я всё же так поблагодарила.

Ян Чжон Хи кивнула, потом отворила дверь комнаты, где была одна Но Чжу Ын, и вошла.

* * *

День стоял очень ясный. Когда без единого облака палило одно лишь сильное солнце, залитая светом площадка перед домиком в один миг просохла.

На эту сухую землю одна за другой поднимались и парковались машины.

Один из участников, стоявших у окна и наблюдавших за этим, потерянно пробормотал: «С ума сойти, теперь-то…». На это несколько участников подали поддакивающие голоса, но все, похоже, в глубине души были рады, что машины наконец-то могут подняться.

Вошедший в домик Ги Ин Хва жестом подозвал меня, достал из кармана мазь и, как и вчера, тщательно намазал мне ногти. На это соседние участники косились странными взглядами.

Мне было неловко, но я молча отдала Ги Ин Хва руку.

Незачем так, я не грызу ногти где попало и когда попало, делаю это лишь когда есть на то причина, в последнее время на душе спокойнее, всё хорошо… — такие слова подступали к самому горлу, но наружу я их не выпускала.

По опыту я знала, что говорить бесполезно, да и голос Но Чжу Ын — «убирайся с глаз» — не покидал голову и всё кружил в ней.

Что бы Ги Ин Хва ни делал мне, что бы ни делал для меня, говорить «не надо» было для меня роскошью.

Какое чудо для меня эти его теперешние поступки… в последнее время я, кажется, нередко об этом забывала.

Пока Ги Ин Хва держал мою руку и мазал мазью, я тихим голосом передала ему, как там Но Чжу Ын.

Во сколько она спустилась на первый этаж, что и сколько съела и выпила, и даже про то, что выглядела нездоровой, — всё без остатка.

Ги Ин Хва молча выслушал, а потом спросил, пойду ли я сегодня на съёмки. Я кивнула. Он лишь чуть вздохнул, но «не ходи» не сказал.

А вскоре после того все вместе перебрались в развалины.

Ги Ин Хва, неся самую тяжёлую аппаратуру, шёл рядом с Но Чжу Ын. Я следовала за ними, а потом по знаку Ги Ин Хва перешла вперёд него. Налившиеся кровью глаза Но Чжу Ын цепко следили за мной, а потом отвернулись.

Но Чжу Ын была настолько же без сил, насколько было подавлено её настроение, а Ги Ин Хва выглядел точь-в-точь как всегда. Не похож был на человека, что из-за меня разозлился на участников, чуть не подрался с Ма Джун Саном да ещё и поссорился с Но Чжу Ын.

Но это была лишь внешность, а каково на самом деле у него на душе — узнать было невозможно.

Надо его успокаивать, как говорила президент Кан Мо А, или не надо — даже этого я никак не могла понять, и на сердце тяжело осело.

* * *

Дверца чердака в развалинах и впрямь была починена начисто.

Аппаратуру быстро расставили, и съёмка вскоре началась.

Это была сцена, где наутро после того, как попытки самоубийства Женщины-2 одна за другой провалились, в окно развалин ослепительно бьёт утреннее солнце.

Не перестань дождь — её заменили бы сценой «всё ещё идёт дождь», но, как и говорил Ма Джун Сан, удача, видно, была на их стороне, и, к счастью, удалось снимать по первоначальному сценарию.

Женщина-2 с лицом, налитым тоской, обходит следы того, что она наворотила прошлой ночью, чтобы умереть. Считая все эти следы провалов своей прожитой жизнью, она последним привязывает к потолку развалин длинный шнур, чтобы повеситься.

Но и это не удаётся. По неведомой причине крепко завязанный шнур всё время сам собой развязывается. Завяжешь — он потихоньку развязывается, завяжешь снова — снова развязывается, и так раз за разом.

Если разобраться, и её ночные попытки самоубийства были такими же нелепыми и тщетными.

Женщина-2, чувствуя необъяснимое, вселенского масштаба препятствие, опускает руки. С досадой и отчаянием — что, мол, даже умереть нельзя по своей воле — она оседает на пол.

И в глаза такой Женщине-2 попадается пианино, хранящее воспоминания о матери из детства.

Пианино, что некогда, как и она, покинуло этот дом. Пианино, что, как она, скитавшаяся по родне, прошло сквозь суровые бури мира и продавалось туда-сюда. Пианино, что по неведомой причине в один с ней срок снова вернулось в этот дом.

В тот миг, когда в глазах Женщины-2, пристально глядящей на пианино, проступает густая тоска, до её слуха доносится звук фортепианной клавиши — «динь».

От этого звука, которого не может быть, в ней что-то прозревает.

Что сейчас здесь — её покойная мать. Что мать хочет её спасти. Все её неудавшиеся попытки самоубийства сходятся к этой единственной возможности, и в тот миг, глядя на пианино, она, всхлипывая, выговаривает: «Мама».

Здесь Но Чжу Ын не нужно было произносить реплику «Мама».

«Достаточно просто всхлипнуть, а если и это не выйдет — сыграть хоть что-то вроде грустного выражения, и я буду вполне доволен», — ободрял Но Чжу Ын Ма Джун Сан перед тем, как заработала камера.

Но Но Чжу Ын сказала: «Мама».

Не что-то вроде грустного выражения, а с настоящими слезами — «Мама».

Так, что большинство затаивших дыхание участников остолбенели, — «Мама…».

Нежно… как ребёнок…

Даже у меня, что такой матери не знала, что такую «маму» и выговорить-то ни разу не пробовала, всколыхнулось сердце, и в уголках глаз сделалось горячо.