Контент удален!

Место, куда Белла, погоняя Терри, примчалась, был графский особняк Феллон. В основе лежал расчёт, что Харриет охотно её примет.

Она ведь захочет полюбоваться, как я рыдаю в три ручья. То-то ей радость.

Она приготовила и предлог, чтобы усыпить бдительность дома Феллон.

— Я скоро уезжаю в монастырь. Прежде хотела бы извиниться перед Харриет. Если она откажется — что ж, ничего не поделаешь, но не передадите ли ей хотя бы на словах?

И то верно: дворецкий, вернувшись с ответом, что Харриет согласна её принять, проводил Беллу в гостиную.

Перед слугами она разыгрывала печальную и хрупкую особу, но, пока шла по коридору особняка, в уголках её губ висела холодная улыбка.

Явилась она к Харриет не за тем, чтобы вымаливать прощение или просить о спасении. А чтобы ещё хоть раз её оцарапать, нанести рану, которой Харриет не одолеет.

Несправедливо, чтобы плакала одна я. Пока я в монастыре, устрою так, чтобы и ты сходила с ума.

В самом сердце вражьего стана — особняке Феллон — Белла держала спину прямо и распаляла злобу, будто вот-вот кинется и убьёт Харриет.

— Проходи. Приветствия опустим.

Встречавшая её Харриет тоже отбросила всякую любезную маску.

Белла, не поздоровавшись даже для приличия, усмехнулась и съязвила:

— Как же ты умудрилась охмурить герцога Кайласа? Брошью из наркоманского логова? Ею, да? Ведь ею? Иначе это немыслимо.

Придачей был взгляд, что окинул её с ног до головы.

Но Харриет как ни в чём не бывало пожала плечами и ответила:

— Чтобы любить, не нужны ни титул первейшей красавицы света, ни возбуждающее зелье, ни вещь для сделки. Нужна искренность.

— Что? Искренность?

— У тебя её нет, так что объяснять бесполезно — всё равно не поймёшь.

На не уступающую ей в колкости Харриет Белла звонко расхохоталась:

— И на эту искренность ты купила себе место любовницы на пару месяцев? Или, может, на один? Время-то и сейчас тикает, тик-так, — как же тебе не жаль?

— Не за меня тебе бы тревожиться, Белла. С чего это заботиться о той, кому легче, чем тебе?

От этих слов лицо Беллы вмиг стало злобным.

— Ах ты, проклятая дрянь.

— Хоть бы притворилась благовоспитанной. Уже совсем себя отпустила?

— Не задирай нос. Ничем ты меня не лучше. Думаешь, твои родители были невесть какими важными персонами? Не обольщайся. Все они были дрянью.

В этот миг Харриет прочла в глазах Беллы лютую злобу.

Но не успела она осадить её, как язык Беллы задвигался:

— Помнишь, лет в семь? Мы с тобой скатились с лестницы. Ступеней-то было немного, и не поранились сильно, но от боли и испуга плакали. Дети же — оно и понятно.

Раздался короткий смешок, но речь не прервалась.

— И вот сбежавшиеся твои родители мигом подхватили тебя на руки и только и смотрели, сильно ли ты ушиблась. А я тоже лежала на полу и плакала.

Беллу радовало, что Харриет не может ничего ответить.

Ей всегда хотелось унизить дядю, которого вечно ставили выше её родителей и почитали, — и вот это свершается перед лицом его дочери. Ни дать ни взять кульминация пьесы. Тот напряжённый миг перед самой казнью злодея.

— В конце концов и ты, и твои родители пеклись лишь о себе. Так что нечего тыкать пальцем в меня и мою семью, вот что!

На странно торжествующую Беллу Харриет наконец выложила вопрос, что таила всё это время:

— И поэтому ты убила мою маму и папу?

В этот миг в гостиной повисла короткая тишина.

Лишённая заготовленных слов Белла, хлопая широко раскрытыми глазами, невольно ответила:

— А откуда ты это знаешь?

Примчалась она к Харриет, чтобы сообщить ей, что её родители погибли не в несчастном случае.

О том, что раскроется её давнее преступление, она не тревожилась. Даже вздумай Харриет потом, ссылаясь на этот разговор, обвинить её в убийстве, — кто поверит? Дело более чем десятилетней давности, ни свидетелей, ни улик.

А потому Харриет, узнав, что её родителей убили, и не в силах ничего поделать, наверняка сошла бы с ума от бессилия и обиды.

Того гляди, натворила бы глупостей и снова уронила бы свою репутацию.

С таким расчётом я и пришла…

Но Харриет говорила так, будто уже всё это знала.

Был у неё и план: если та, обезумев, кинется на неё, разыграть, будто молит о прощении, и выставить Харриет злодейкой, — но весь запал вышел.

И всё же Белла не отступилась и продолжала подстрекать Харриет:

— Раз уж зашла речь, скажу: родители твои по глупости растеряли всё родовое состояние. А стань мой отец виконтом Листеруэллом, он справился бы куда лучше, это уж точно.

— Как ты можешь? Мои родители столько добра сделали и тебе, и дяде!

— Это по-твоему. А по мне — мало.

Белла, будто ей весело, оскалилась в улыбке.

— Бездарь, что лишь потому, что родился первым, отвечает за весь род, — да он ввергает в несчастье слишком многих.

— Это как раз вы с дядей благодаря гибели моих родителей без всякого труда заняли то место! И при этом ещё смеешь так задирать нос?

При виде Харриет, что спокойно возражала, в ней вскипела злость.

И оттого Белла вытащила на свет то, чего говорить было нельзя.

— Как бы не так! Я ничего не получила без труда, Харриет. То, что я прознала про негодный клей, что растворяется в воде, — это удача, но убить им твоих родителей было моим трудом.

— Клей?

— Пф-ф!

Белла расхохоталась.

Сколько ни вспоминай, тот замысел с «несчастным случаем» был безупречен.

— Я случайно вычитала в книге, как варят клей, — и что есть люди, что из дрянного сырья делают негодный клей. Тогда меня взяло сомнение. Если он и вправду ни на что не годен, зачем же его делают? Уж не для чего ли иного он годен?

Другие, может, и покупали такой клей невесть зачем, но маленькой Белле пришло в голову, что он сгодился бы, чтобы убить человека.

— Промажешь днище лодки клеем да как следует высушишь — на дереве и не видно, а стоит воде коснуться — он мало-помалу растворяется и в конце концов бесследно исчезает. Разве не в самый раз для дядюшки, что так любил кататься на лодке? Буль-буль-буль. Джон, спаси! А-ха-ха-ха!

Белла дошла до того, что стала передразнивать тонущего Артура.

Увидев, как Харриет от гнева трясёт стиснутыми кулаками, Белла развеселилась ещё пуще. Настолько, что снова убедилась: нет на свете забавы приятнее, чем топтать Харриет.

— Ты не пожалеешь, что мелешь мне такое в лицо?

— А что изменится оттого, что ты узнала? Дело более чем десятилетней давности, улик нигде нет, а я стану со слезами твердить, что ничего такого не говорила. Или, может, поплачешься своему временному возлюбленному? Даже герцогу Кайласу трудно сотворить улику из ничего.

Харриет, глядя на Беллу, что как никогда обнажала своё уродливое дно, стиснула зубы.

Голова, казалось, вот-вот сварится от гнева, но этот миг надо было пережить.

— Мои родители не ангелы. Само собой. Но они хотя бы старались жить по-доброму. А ты…

Ты, что рядишься в прекраснейшую на свете личину и прикидываешься ангелом.

— …всего лишь ком, слепленный из ущербности, зависти и мнимых обид. Ничтожество, дрянь — а мнишь себя невесть кем.

— Ха! Как ты выросла, Харриет. Прежде только и умела, что нюни распускать.

— Я тебя ни за что не прощу. И не смей на это надеяться.

— Это кто ещё кому не простит? Уж я-то тебя точно так не оставлю. Погоди у меня.

Белла до последнего, без тени раскаяния, изрыгала ядовитые проклятия и удалилась.

С виду казалось, что она ничуть не пострадала, но что она была страшно уязвлена неудачей раззадорить Харриет, было несомненно. Судя хотя бы по тому, что она уволила Терри — всего-то за то, что тот запоздал открыть дверцу экипажа.

А четыре дня спустя Белла, отговорившись нездоровьем, отбыла в монастырь, что служил и лечебницей.

* * *

И на следующий день после того, как Белла ушла, грозясь, у Харриет была назначена встреча с Седриком. Чтобы вместе присутствовать на приёме, где собиралась императорская родня по боковой линии.

Они, точно только начавшая роман пара, льнули друг к другу, оповещая всех о своих отношениях, и, притворяясь, будто шепчут любовные речи, вершили «дело».

— Вчера приходила Белла. Говорит, скоро уезжает в монастырь.

— В доме Листеруэлл разрешение бед по большей части возлагают на Господа.

— Вот уж не думала, что мою месть за меня свершит дядя.

Харриет, помня о людях вокруг, светло улыбнулась.

Впрочем, тут и вправду было над чем посмеяться. Надо же — кара «затвор в монастыре», что когда-то постигла её, преподнесена и Белле. Не могла же Белла не вспомнить, что их с ней положения полностью переменились местами.

Разумеется, жалости к ней у Харриет не было ни на ноготь.

— Взбешённая до предела Белла пришла, наговорила гадостей, а под конец сама призналась, что это они убили моих родителей. С подробностями до мелочей.

— Сочла, что тюрьма лучше монастыря?

— Ей, кажется, хотелось увидеть, как я бешусь в исступлении. Дело-то давнее, ни улик, ни свидетелей.

Испытав это уже не раз, она знала. Признаваться в содеянном той, кто ничего не может поделать, было пагубной забавой Беллы ещё со времён жизни в доме Листеруэлл.

Харриет вздохнула.