Контент удален!

Хван Мо Гён шёл по всё круче забиравшей вверх горной тропе, глядя в макушку Ким И Джэ, которая, надо думать, наелась за чужой счёт лучше всех.

Самый известный храм на горе Ёнмунсан — конечно, Ёнмунса, но и в скит Чаунам, стоящий выше по хребту, прямо под вершиной, сегодня заглянуло немало посетителей.

У входа в скит тяжёлый на подъём монах-эконом провожал гостью. Лицо гостьи Ким И Джэ тоже не раз встречала по дороге туда и обратно.

— Да обретёте вы просветление. Ой, вот так встреча! Только поклонилась Будде, обернулась — и уже такое благословение. Воистину чудотворное место.

Хам Ин Хе, радостно сложившая ладони в приветствии, была в туфлях и деловом костюме — видимо, подъехала на машине почти до самого места. Пожертвование она, похоже, оставила очень щедрое: уголки губ эконома поднялись до самых скул.

— Как поживаете? Каким ветром вас сюда, наверх, занесло?

Насколько знала Ким И Джэ, Хам Ин Хе обычно ходила в Ёнмунса, у подножия.

— В дни, когда просить надо о многом, мне спокойно только здесь, наверху. Дорога трудная, так что бываю раз-два в год… А вы, профессор, разве не в католический храм ходите?

— Я за компанию с другом, заодно и в горы прогуляться. Сюда есть дорога для машины? Этот вот друг уверял, что ради видов надо идти непременно этой тропой…

— Сюда так трудно добираться, да и эконому с годами всё тяжелее, вот я несколько лет назад и проложила дорогу. Одна машина едва проходит, зато доезжает до самого скита.

— А, вот как.

Загадка, как она поднялась сюда в таком наряде, разрешилась. Бывает раз-два в год — и проложила автомобильную дорогу. Вот что значит власть имущие.

— А у вас, госпожа судья, тоже есть о чём просить? Казалось бы, у вас и без чьей-либо помощи всё должно складываться.

— У всех людей жизнь одинаковая. К тому же сегодня у меня была просьба к эконому… В семье свадьба, и я просила его сказать несколько слов как распорядитель церемонии, а он отказал наотрез, представляете?

— Ой, отказал?

— Не отказал. Я лишь обмолвился, что все пары, у которых я вёл церемонию, не выдерживали и трёх лет и разбегались, — а вы, испугавшись дурной приметы, даже трапезу не разделили и убегаете. И ещё меня вините, — шутливо сказал монах-эконом у ворот скита.

— Ох, этому браку никак нельзя распасться.

Хам Ин Хе с лицом «ну вот, так и вышло» улыбнулась, сложила ладони и пошла вниз по другой дороге.

И правда, если приглядеться, походка её походила на бегство.

— С чего это вы отказались от такого золотого случая?

Если для той, кто заглядывает раз-два в год, проложили дорогу до самого высокого скита, а от пожертвования, оставленного просто по случаю, расплываются в улыбке, то гонорара за одну церемонию хватило бы на новое здание для храма, и ещё бы осталось.

Монах-эконом Чахён, слишком уж любивший деньги для человека, всю жизнь посвятившего духовной практике, стёр благостную улыбку и хмуро посмотрел на этих обременительных мирян.

— Твои друзья уже внутри.

Ой-ой. Так это из-за нас.

Ким И Джэ, втянув голову в плечи, сложила ладони и вошла внутрь.

— Тот, кто назначил день, — вот проблема…

Услышав, как бормочет вошедший следом Хван Мо Гён, она подумала, что у Пак Чжун Гёна, назначившего дату и время собрания покаяния, сегодня выдерут все оставшиеся волосы.

Трижды поклонившись Будде, всегда милостиво взирающему на смертных из-под каменного грота, она прошла мимо трапезной в заднюю комнату: там уже собрались все, кроме Кон Хёка, заранее предупредившего, что с его больными коленями сюда не добраться.

— Уж лучше бы вы объявили во всеуслышание, что собираетесь тут на сходку. Не знали, что в субботу ранним утром в горах столько народу?

— Да ну, когда народу много, смешаешься с толпой — и меньше подозрений. Вот если бы в будний день, в глухой час, по разваливающемуся скиту слонялись какие-то люди — это куда подозрительнее.

— Если на душе грязь, что ни делай — всё подозрительно. А мне-то что, я спокойна.

Хон Ми Со, обнимая полную до краёв миску с перемешанным рисом, подняла глаза на всё ещё стоявших Ким И Джэ и Хван Мо Гёна.

— Что вы стоите, шею тянете? Садитесь скорее. В этот раз каяться придётся очень много.

Это правда. Раздобыв ложку, Ким И Джэ втиснулась рядом с Хон Ми Со. Та жадно отодвинула миску на другую сторону и покосилась на неё.

— За какие заслуги вы отбираете у меня еду? Сегодня же день, когда мы вздёргиваем нашу начальницу Ким И Джэ.

— Я так рано выехала, что ничего не успела поесть…

Ким И Джэ сделала влажные глаза, чтобы выглядеть жалко даже в глазах самого чёрствого человека.

— Похоже, вы нарочно хотели сесть, чтобы получать три раза в день еду по расписанию.

— И правда. Профессор Ким обожает тюремную баланду.

— Ха-ха. Вы же сами меня допекали: «Познакомить с внучкой писателя Чан Су Хёна? Зови скорее!»

Видимо, возмущённые возгласы в ответ на смущённые слова Ким И Джэ были громкими: стук моктака эконома перед Буддой участился и стал громче.

У «Пятничных мясников» менялись и название, и состав, но организация существовала уже довольно давно. Чудовища, рождённые в человеческом обличье и творящие то, чего не сделает и зверь, были всегда, а сеть небес редка, и порой людям приходится браться за дело самим.

Случалось, что членов ловила полиция, случалось, что они гибли во время забоя.

Но чтобы все члены разом оказались под угрозой — такого не было ни разу, а в последнее время всё висело на волоске.

— Я и сама не знала, что рядом со студенткой Си Ын такое водится.

Они старательно, осторожно передвигали камни, обставив всё как серийные убийства и обеспечив всем алиби, — а над доской, оказывается, кто-то стоял и смотрел сверху.

Наверняка он утвердился в своей догадке, когда за ужином они забивали зверя по имени Син Со Хён.

Ким И Джэ снова вспомнила взгляд того типа, который, уходя из кабинета после доклада о происшествии, задумчиво смотрел на пустующее место Ан Хён У, и её передёрнуло.

Она-то думала: неужели их раскусили за час-другой болтовни, — но вскоре пришло сообщение. На их закрытой доске объявлений, о которой они никому не рассказывали, появилась короткая запись.

«Чан Мён Хван, Сеул, округ Сонбук, Сонбукдон, XXX-гиль, XXX, X месяц, XX число».

Имя, адрес и назначенная дата. Даже в списке посланца из загробного мира записи, наверное, были бы подробнее.

Имя Чан Мён Хвана не раз попадало в их список приговорённых, но никогда не стояло вверху.

— Убийство было незапланированным, так что ошибка была неизбежна.

— Не повезло.

— Скорее уж повезло. Какова была вероятность, что внезапно объявившаяся помеха окажется одурманена наркотиками и не в себе? Это всё Будда позаботился.

На наивные слова Хон Ми Со Ким И Джэ цокнула языком.

Та, похоже, не задумывалась, что само появление постороннего, не члена семьи, в тот глухой ночной час, когда Чан Мён Хван умирал, получив хрустальной пепельницей по голове, уже странно.

Как человек, одурманенный настолько, что не отличал, бьёт он живого или мёртвого, вообще оказался там?

Если эта сцена сложилась без чьего-то вмешательства — то это воистину проделки небес.

— Молодой парень ни за что сядет в тюрьму.

— Говорят, в тюрьме бросать наркотики легче, чем в больнице.

— Какое ещё «ни за что»? Если он не с этой мыслью туда шёл, с чего бы вдруг размахивать статуэткой? Ни за что пострадала вот эта драгоценная вещь: стояла себе смирно — и вдруг залита грязной кровью.

Хван Мо Гён, сидевший в углу комнаты, достал из сумки статуэтку, которой в ту ночь размахивал Со Ын Сон.

— Батюшки, ты зачем это притащил!

Хрустальная статуэтка престижной зарубежной литературной премии, которую Чан Су Хён получил незадолго до смерти, была отполирована до такого блеска, что казалась бриллиантом.

— А что, оставить эту драгоценность гнить в углу хранилища вещдоков?

— Ох, это, конечно, не дело.

— Ух ты, так это та самая? Я тоже хочу потрогать, хоть разок.

— Хён У, по-человечески, сиди и не высовывайся. Не сделай ты в тот день свидетеля — разве дошло бы до такого?

Ан Хён У, который знал, что Син Со Хён тайно отправится в тот час в то место на встречу со студенткой, и пошёл туда, но даже не подумал, что там может оказаться кто-то ещё, и тем самым дал повод для всей заварухи, не имел права прикасаться к такой драгоценной вещи.

— Ну кто мог знать, что эта девчонка ведёт соцсети своей сестры! Чан Си Ын сидела в кабинете, вот я и опустил маску, чтобы показать продинамленному Син Со Хёну вместо хорошенькой студентки страшного дядьку…

До чего же страшны человеческие связи.

Кто бы мог подумать, что девочка, с которой Ан Хён У, дважды победивший рак, познакомился за долгие месяцы в больнице, окажется в том месте — и что это будет младшая сестра Чан Си Ын?

— Она мне из Америки написала в директ. Что сохранит тайну. Так что это не она проболталась.

— Ох. И ты в это веришь? А как иначе этот тип узнал про нас всех?

Ке Му Гёль знал даже о Хван Мо Гёне и Ян Су А, которых в тот день не было.

— А, не знаю. Шаман он, наверное.

Мол, если из-за одного меня попались все разом, то я тут ни при чём. И в этом был резон.

Их взял за горло страшный тип. Призрак или зверь — неизвестно, но тварь зловещая, без сомнения.

Собрание покаяния тянулось долго, и собравшиеся мясники, как и пришли, спускались с горы не разом, а поодиночке.

Хван Мо Гён поставил статуэтку в главном зале перед Буддой, позади скромной горки подношений.

— Краденое — и Будде подносить. Нет кощунства хуже.

— Куда уж хуже директора центра, которая вписала имя и адрес в список жертвователей на праздничные фонари, чтобы просить благословения краденой перьевой ручкой.

— Ой, эту? Она не краденая! Я себе такую же купила…

Цокнув языком — за ложь перед Буддой небо покарает, — Хван Мо Гён первым поклонился и вышел из пещерного зала.

Ким И Джэ, оставшись одна перед статуей Будды, украдкой снова достала из кожаного чехла перьевую ручку и расплылась в улыбке.

А кто узнает.

— Вы ведь знаете? Я в католический храм хожу.

Будда лишь милосердно взирает на смертных, барахтающихся в этом аду.