Контент удален!

Несмотря на подробное пояснение, понять его слова целиком было трудно.

Уж не от сегодняшнего ли случая у меня в мозгу наконец завелось повреждение... Или это он сейчас изъясняется по-корейски по какой-то непостижимой грамматике...

Зная, что ни то, ни другое, я на короткий миг ощутила сильное сомнение.

— Условие — это я?

Не сдержавшись, я переспросила в третий раз, и Ги Ин Хва более внятным тоном ответил: «Да».

Если переспросить здесь ещё раз, можно было снова поджечь его едва угасший гнев, так что я для начала сомкнула рот.

Но вскоре опять спросила.

— К-как это так? Это ведь и в голове не укладывается.

То, что его утраченные чувства вернулись — пусть и при условии, — было радостью, о которой и думать дважды нечего. Я сказала, что сомневаюсь, но всерьёз его словам я не не верила.

Но, помимо этого, что мне это плохо укладывается в голове, тоже было правдой.

Хотелось как следует понять механизм, по которому возвращаются чувства. Хоть это и не моё дело, но было и желание помочь. Раз я условие и посредник...

В переносице Ги Ин Хва, что косо склонившись смотрел на меня, залегла вертикальная глубокая складка. Я, всё ещё с не сошедшим отзвуком радости, но с несколько встревоженным лицом, в упор смотрела на такого его снизу вверх.

— Как это возможно — не знаю. Не знаю, но возможно. С тем, что в голове не укладывается, я и сам согласен.

Неспешно и как ни в чём не бывало обронив это, он тут же коротко вздохнул. А потом, отведя от меня взгляд, выпрямил косо склонённую голову. Будто прикрыл одной рукой нос и рот — и тут же, развернувшись, пошёл к окну.

Я, не шевелясь, сидела на краю кровати. Сидя столбиком, я тихо пережёвывала услышанное от него.

Почему это возможно, как это возможно — не знает и он. Он тоже, как и я, задаётся вопросом об этом непостижимом явлении.

Ги Ин Хва, когда был ко мне близко, нередко бормотал слово «запах».

Что он какое-то время держал окно с водительской стороны открытым, что не дал мне сесть на переднее сиденье, — всё это, подумалось мне, связано с запахом.

Уж не так ли, неужели из-за этого — то, что я лишь предполагала, обернулось уверенностью.

Вот и сейчас он стоял перед окном, отдёргивал штору и открывал окно. Я тихонько обернулась к нему, потом снова выпрямила голову вперёд. Немного погодя в ушах отозвался звук включающегося кондиционера.

И сейчас от меня точно пахнет. Оттого он и открывает окно, и включает кондиционер... Оттого что запах, что от меня идёт, ему тяжело выносить — настолько, что надо проветривать...

Радость от хорошей вести оставалась прежней, но что я отчасти приуныла, тоже было не унять.

Сколько я ни прикладывала нос к плечу и руке, ни принюхивалась, сама я никак не могла учуять, и уныние удвоилось. Ведь мне чуялся лишь его запах, наполнявший комнату. И этот запах был до того хорош, что нарочно проветривать его было даже жалко.

То ли в хозяина, но комната была странно прохладной, хоть и лето. Когда в это пространство хлынул воздух от кондиционера, меня слегка пробрал озноб.

Я, скрестив руки, обхватила оголённые запястья и тихонько пробормотала:

— То есть вы хотите сказать... что чуете запах через меня? Иначе говоря, что от меня пахнет... вы это имеете в виду?

Вернувшийся на прежнее место Ги Ин Хва, оставаясь чуть поодаль от меня, молчал.

— Например... вроде кофе. Если он просто в чашке — вы никакого запаха не чувствуете, а если пролить его на меня — сможете учуять запах кофе... так?

Когда я переспросила, точно уточняя, Ги Ин Хва отозвался: «Так», — словно нехотя.

Ни с того ни с сего перевёл разговор на это он. И, нежданно выдав тайну, напугал человека тоже он. И всё же он выглядел так, будто через силу даёт нелюбимый и затруднительный ответ.

Я пристально посмотрела на его лицо, потом отвела взгляд в сторону.

Пусть ему и неловко, мне хотелось завершить этот разговор на той черте, где он становится понятным.

Когда-то кто-то из «Киномана» говорил. О моей болезни, при которой невозможно касание кожи с другим человеком... Что если Ги Ин Хва — единственное исключение, то не психогенное ли это, часом...

В моём случае это не психогенное, но в случае Ги Ин Хва, может, и впрямь психогенное, подумалось мне.

Например... может, Ги Ин Хва из-за меня ощутил некую угрозу, и, как часть присущего живому инстинкта выживания, у него пробудились отмершие чувства. Пусть сам он об угрозе или выживании особо и не думает, на клеточном уровне всё иначе... Это лишь предположение для примера, но, раз другой причины, кроме психогенной, найти нельзя, ничего не оставалось, кроме как предполагать так.

— То, что и вкус, как и обоняние, возвращается при условии... это, случаем... связано с тем странным поведением за едой?

На осторожно заданный следующий вопрос Ги Ин Хва тоже не ответил сразу, а лишь смотрел на меня сверху.

Его странное поведение, что в последнее время повторяется за каждой едой. Дикая выходка — под видом поцелуя отбирать у меня изо рта еду.

Зачем он вообще так делает, просто ли это вредность или поступок с целью, — перебирая всякие причины и поводы, я никак не могла разгадать его нутра, а теперь смутно появилось то, о чём подумалось: «Так вот в чём дело...».

Наверное, он хотел убедиться. Чувствуется ли вкус, как и запах, через меня. Или, уже зная, что это возможно, нуждался в подтверждении. А может, просто было любопытно, каков вкус еды. Если вспомнить, как он особенно реагировал на моё «вкусно»... наверное, это с высокой вероятностью верно.

Ведь он долго, очень долго жил, не зная вкуса еды...

«Это, наверное, уныло до невообразимого...» — тянувшуюся мысль оборвал ровный голос Ги Ин Хва:

— Не странное поведение, а поцелуй.

Поправив то, что и так было всё равно, он чуть помедлил и более охотно, чем минуту назад, дал ответ на вопрос: «С возвращением чувств это связано, да».

Я в знак «всё-таки...» разок кивнула, ненадолго привела мысли в порядок и открыла рот:

— Если есть аромат, который вы любите... нет, который любили в детстве, — хорошо бы вы мне его назвали.

Как развить и нормализовать его чувства, что возвращаются при условии, — раздумья об этом я решила пока отложить.

Прежде всего хотелось избавить его от того неприятного, неуютного, что он чувствует от меня. Если он всякий раз, как я рядом, вот так терпит-терпит, а потом открывает окно, чтобы вздохнуть, — это, подумалось мне, слишком его жаль.

Это было слишком недостойно по отношению к нему, а держаться на одних терпении и ответственности — и ему вскоре пришёл бы предел.

Конечно, оговорённый с ним срок уже почти на исходе... но всё же хотелось хоть немного сделать время, что я рядом с ним, удобнее для него.

— Особо любимого аромата у меня и нет, да и зачем тебе это знать.

Точно получив неожиданный вопрос, Ги Ин Хва переспросил.

— Как зачем. Хочу найти что-то похожее — духи там или что — и брызгать.

— Зачем?

— Как зачем...

Я посмотрела на него снизу вверх взглядом — мол, ты правда не знаешь, что спрашиваешь.

Ги Ин Хва смотрел на меня сверху взглядом — мол, я правда не знаю, оттого и спрашиваю.

В растерянности я немного помялась, а потом ответила:

— Ну как... вам же из-за запаха, что от меня идёт, неуютно. Я всё это время, на всякий случай, очень усердно мылась. И всё равно вам, кажется, неуютно, а причины я узнать не могу... Вот и побрызгать хотя бы любимым вашим ароматом...

— Ты...

Ги Ин Хва вдруг оборвал меня на полуслове, и я сомкнула рот. Он, нахмурившись, сосредоточенно смотрел на меня, потом несколько нервным движением провёл по волосам.

— Ты как думаешь, зачем я завёл этот разговор.

Что он спросит такое, я не ожидала, а потому могла лишь растерянно на него смотреть.

Почему он вдруг сменил тему, отчего выложил тайну, о которой его и не спрашивали, — было непонятно, но глубоко я об этом не думала.

Ведь я не считала, что у этого есть цель или причина.

Ведь я думала, что просто так вышло, что как-то само собой так вышло.

Всё, что я сделала, — про себя на миг попеняла, что он сам завёл разговор, а сам же и тяготится.

Но, может, это было не так... Может, была какая-то особая причина — настолько, чтобы задать такой вопрос...

Я заново вспомнила, о чём мы говорили, прежде чем он вдруг признался, что обоняние вернулось.

На его требование — есть что сказать, говори, выложи всё, чего я не знаю, — я говорила всё, что приходило в голову.

«Вы сказали, что то, что все знают, не знали один вы, а по-моему — как раз наоборот».

И добавила вот что:

«Сегодня я впервые в жизни рассказала о делах моей семьи. И кроме того... номер лечащего врача, номер секретаря Вон, адрес родительского дома — всё это знаете только вы. И что при касании кожи я читаю память — тоже... я говорила только вам. Хотя вы всё равно не верите...»