Контент удален!

— Не знаю, может, говорить такое неприлично.

Для начала подложив многозначительную приманку, я ждала его реакции. Ведь, смекнув, что последует дальше, он мог первым принять меры.

— ...

Но он лишь тихо смотрел на меня сверху и ни слова, ни действия не выказал. В переносице, в зрачках, в веках по-прежнему чувствовалась взвинченность, но это было лишь моё чутьё, а каковы на деле его мысли и чувства, узнать было нельзя.

— Я и раньше хотела сказать, но пропустила.

— ...

Так что, подложив ещё раз и приманку, и предохранитель, я всё равно получила в ответ сплошное безмолвие.

Делать нечего — я перешла к сути.

— Сонбэ, у вас сейчас стоит.

Выпалив, тут же пожалела.

Можно было выразиться и как-то иначе, наверняка нашлось бы более изящное выражение...

Но говорить напрямик — это моя манера речи, и до сих пор я так и жила, а человек ведь не может вдруг перемениться.

Мяч уже покинул мою руку, и мне оставалось лишь ждать его подачи. Без малейшего волнения, ни разу не моргнув, словно даже не дыша, тихо наблюдавшего за мной — встречая его взгляд, я ждала.

Хотя я ослабила обнимавшие его руки и расстояние между ним и мной чуть разомкнулось, упирающееся в живот присутствие держалось как ни в чём не бывало и всё не давало покоя. Появился зазор — и можно было бы от этого ощущения отдалиться, а оно держалось всё так же, отчётливо, и, наоборот, чем дальше шло время, тем яснее ощущалось, и замешательство во мне росло.

Когда я в таком состоянии рассеянно смотрела на него снизу вверх, он, о чём-то думая, короткое время молчал, а потом низко отозвался: «Знаю».

«Сонбэ, у вас сейчас стоит».

«Знаю».

Я раза два моргнула и тихонько выдавила: «А...».

Звук, для возгласа слишком пресный, для ответа слишком невнятный.

Рассеянно выпустив изо рта такой звук, я про себя подумала.

И впрямь я не ошиблась в ощущении. Что само собой, но и он уже знал.

И как он может быть так невозмутим. И в развалинах, и в день, когда мы ели пасту, и сегодня — как он может так...

— Что у вас... ни разу не было эрекции, достаточной для се... секса... тогда я точно так и слышала.

«Тогда» — это значило именно тогда. День, когда я незваной гостьей явилась на собрание разработчиков «Меренги». День, когда Ги Ин Хва говорил что-то вроде того, что ему всё равно, когда умереть. День, когда он, пьяный, очень меня опечалил и разозлил.

«Значит, если тело откликнется, вы и со мной могли бы заняться сексом?»

Я спросила его.

«Наверное, да».

Он ответил мне.

— Что у меня сейчас эрекция, достаточная для секса... кто сказал?

Зловеще-низкий встречный вопрос томно отозвался в ушах ушедшей в мысли меня.

Я выправила расплывшийся фокус и посмотрела на него. Он с таким же, как минуту назад, взглядом смотрел на меня сверху.

Чуткие, но холодные глаза. Глаза, в которых не отыскать ни мельчайшего осколка желания или возбуждения.

Лицо, на которое падал его взгляд, горячо запылало. Будто в самый центр круглого лба мне дали жгучий, оглушительный щелчок.

— ...

Обе руки, что всё это время уверенно обвивали его талию, тихо и бессильно сползли вниз.

То, что я сейчас сказала, было сказано без всякой задней мысли. Вопрос, что я ляпнула наобум, что пришло в голову, оттого что одна сторона головы странно онемела.

Но, услышав едкий встречный вопрос Ги Ин Хва, и здоровая, другая сторона головы вмиг перевернулась и стала как опрокинутый ящик стола.

К разгорячённым лицу и ушам всё больше приливал жар.

Я обнимала его, тёрлась лицом о его грудь, заметила состояние его тела, зная, что неприлично, задала вопрос... и при этом нагло сохраняла невозмутимость, а тут вдруг сохранять её стало нельзя.

Потому что было так, как он сказал.

Это было ощущение через несколько слоёв одежды.

Сначала, в избытке радости, я слишком крепко его обнимала, прижималась чересчур плотно — оттого, конечно, и ощутила чрезмерно. Потом, когда я раздвинула зазор, всё моё тело было уже сверх меры поглощено его естеством, так что даже малое касание ощущалось, точно придавленное скалой, — это уж точно.

А главное — я женщина, мужского тела не знаю, не видела и не испытывала, всё, что есть, — прочитанное в книгах, а потому и не знаю, до какой степени надо набухнуть, чтобы секс был возможен... Чем больше я думала и передумывала, тем глупее себе казалась, и стыд удваивался.

К тому же мои слова, смотря как услышать, могли таить повод для недоразумения.

Ведь я однажды спрашивала: если тело откликнется, сможете ли вы заняться сексом со мной.

Ведь в тот день я даже накупила оптом презервативов и отправила на адрес его дома.

А значит, вопрос, будто проверяющий состояние его тела, мог быть воспринят им в таком смысле:

«Раз тогда было сказано — несите ответственность» — или: «Значит, сейчас вы можете заняться сексом со мной» — в таком смысле и как давление...

Лицо, казалось, вот-вот лопнет. Чувствуя, насколько оно горячо, я отступила от Ги Ин Хва на шаг. Не в силах больше смотреть ему в глаза, я уронила голову в пол.

Стоило отдалиться от тела, тёплого, как печка, как всё тело снова пробрал озноб. Хорошо бы выключить кондиционер, но сейчас даже такие слова выговорить было трудно.

Состояние сильно восстановилось, и говорить, что мне сказать, тоже больше нечего, так не сказать ли, что пойду домой...

Когда я малодушно прикидывала лишь, как улизнуть от нынешнего положения, звук длинного выдоха ударил по перепонкам, точно гром.

Вздрогнув плечами, я, замявшись, попыталась отступить ещё на шаг назад. Но кровать преградила путь, и сделать этого было нельзя.

Пока я так мялась, не зная, как быть, Ги Ин Хва, сократив всё то расстояние, на какое я отдалилась, широким шагом приблизился.

Встав так, что кончики наших ног почти касались, он протянул ко мне руку.

— И лицо, и шея, и уши — всё красное... чего ты так трясёшься.

Большая рука откинула мои волосы и слегка коснулась края уха. А потом, точно измеряя температуру, легко принялась поглаживать и перебирать ушную раковину.

Зловещий и колкий тон заметно смягчился. Нет, не просто смягчился — мягко распустился. Точно унимая перепуганного ребёнка... Точно пытаясь, пусть и не идущими ему действиями, утешить ребёнка, которого сам же ненароком довёл до слёз...

Было ли это его истинным намерением, или это мой самообман и принятие желаемого за действительное — было непонятно. Не зная этого, но успокоившись, я огрызнулась: «Я не трясусь».

А потом, чуть помявшись, робко пробормотала нечто вроде извинения: «То, что недавно, — это оговорка, так что просто забудьте».

Молча перебиравший лишь мою левую ушную раковину, он вскоре перенёс руку на мочку и принялся нежно её мять.

Оттого что он всё это делал, у меня сделалось совсем странное чувство. И хотелось куда-нибудь спрятаться, и всё тело так чесалось, что хотелось беспощадно нашлёпать себя по шее, плечам, щекам.

Тело так пылало, что про него сказали «всё красное», а рука Ги Ин Хва была ещё горячее этого моего тела.

— Какая оговорка, что именно, — томно распустившимся голосом без всякой интонации спросил Ги Ин Хва.

Нарочно спрашивать такое — значит, что он пытается меня унять, всё-таки, может, лишь мой самообман:

— Что у вас эрекция, достаточная для секса... это я по ошибке сказала.

Раз всё тело уже разгорелось, как спелое яблоко, то сказать стыдное — уже и не стыднее, чем есть, рассудила я и ответила честно.

— Почему это ошибка.

Но на честность пришёл неожиданный вопрос.

Всё это время с опущенной головой смотревшая лишь на кончики его и своих ног, я вдруг подняла взгляд и посмотрела на его нижнюю часть тела.

Чёрные брюки от костюма — форма ресторана. Подол белой рубашки был аккуратно заправлен в брюки, так что набухшее естество было видно без всякой завесы.

— Посмотришь — сама поймёшь: не ошибка. В таком состоянии секс возможен. И не один раз, а два. И три. Может, и больше... Не знаю. Данных нет, — обыденно сказал Ги Ин Хва всё тем же томно распустившимся тоном, точно подавая отчёт заказчику.

Его правая рука всё ещё перебирала моё левое ухо, а в левой руке устойчиво держалась кружка.

Я была в ощущении... что не понимаю, что к чему. С чувством, что, не понимая, что к чему, я поддаюсь ему... что он завораживает меня, — я растерянно шевельнула губами.

— Но тогда почему...

Недавно вы говорили так, чтобы это прозвучало отрицательно, будто указывая на мою ошибку?

Хотела я допытаться, но тут же передумала.

— Может, это оттого, что я слишком прильнула?

Если так, я поступила скверно. Медленно подняв голову, посмотрела ему в лицо.

Его лицо под бледным светом отливало цветом ещё бледнее самого света. Зато волосы, что укрывали лоб, были странно чёрными-чёрными, и чёрные зрачки, что смотрели на меня, тоже были блестяще-чёрными, как глянцевый, дорогой камень для игры в го.

Губы были краснее, чем минуту назад, и веки тоже странно красны. Хотя он и не плакал... странно, но было так.