Онлайн чтение книги Аннет Annette
1 - 166

Ложь. Даже с трудом выговаривая это про себя, Рейнгарт уже знал. Чувствовал: Бруно говорит правду.

В детстве — вернее, в те годы, когда ему было около десяти, — стоило увидеть взрослого мужчину, как он невольно думал: не отец ли это? То была смутная тоска или, скорее, надежда, ставшая привычкой. Стоило вообразить, что отец на самом деле знает о его существовании, тайком присматривает за ним и оберегает, как грудь переполнялась.

Потому Рейнгарт внимательно разглядывал вассалов и стражников, входивших в поместье и выходивших из него, отыскивая в них сходство с собой. Среди множества мужчин находились и те, кто особенно походил на него, и те, кто почему-то привлекал взгляд. Рейнгарт ждал, что среди них окажется отец; что однажды этот человек придёт к нему и скажет: ты мой сын.

Этот кузнец не был исключением. Рейнгарт, разумеется, включил Бруно в число нескольких десятков возможных отцов. Однажды он даже хитроумно попытался его прощупать.

— Я бы хотел, чтобы вы были моим отцом.

Это было перед кузницей; Бруно сажал смоковницу. Воткнул в голую землю ветвь, срезанную с большого дерева, и поливал её водой. Над его широкими плечами особенно ярко лился послеполуденный свет.

— Радуйся, что это не так. Что хорошего быть сыном кузнеца?

Бруно ответил отрывисто и даже не взглянул в его сторону. Стоял, повернувшись широкой спиной, и всё внимание отдавал только что посаженной ветви. Раз тот день до сих пор так ясно стоял в памяти, детское разочарование, видно, было немалым.

После этого Рейнгарт вычеркнул кузнеца из списка возможных отцов. А когда один за другим были вычеркнуты и остальные, в том списке остался лишь один человек. Тот, кто тайком присматривал за ним и оберегал. Тот, кто даровал ему благ больше, чем он мог заслужить. Галлант Рот стал единственной надеждой, и Рейнгарт всем сердцем хотел быть признан его сыном. Сделаться незаконнорождённым сыном, которого тот согласился бы признать, — только в этом и заключалась цель Рейнгарта.

А ведь все решения, определившие путь его жизни, до единого служили именно этой цели.

— Ты ведь говорил, что это не так.

Рейнгарт лишь спустя долгое время с трудом выдавил слова. Горячее чувство, жёгшее грудь, должно быть, было ощущением предательства — или обидой. Как Бруно мог всё это время скрывать правду? Невыносимо было поверить, что столько лет прошли в полном обмане.

— Почему… почему ты ни разу мне не сказал?

— А что изменилось бы, скажи я?

— …

— Какое право имел тот, кто отрёкся от собственного сына, потом называться отцом? 

Бруно пробормотал это сквозь зубы и стиснул челюсти. В неверном свете отчётливо проступило движение напряжённых желваков. Кузнец стоял спиной к горну, лицо скрывала тень, но Рейнгарт всё равно словно видел его выражение до мельчайшей черты.

Наверное, потому что мог хотя бы отчасти понять, что творилось у него на душе. Потому что, казалось, понимал всю горечь, вину и бессилие, которые чувствовал Бруно.

Рейнгарта потрясло, по какой истинной причине его мать пришла служанкой в этот замок; он был в ярости на родных, выгнавших беременную женщину из дома. Но и сердце Бруно, запоздало бросившегося её искать, и то, что тот ощутил, узнав о её смерти, Рейнгарт тоже, казалось, мог понять.

Он понимал и то, почему Бруно не посмел заявить, что заберёт сына, а потом стал кузнецом в этом замке, желая хотя бы рядом присматривать за ним. Оба его родителя пришли сюда ради одной цели — защитить своё дитя. Сделать всё, лишь бы ребёнок выжил и остался цел.

Когда Рейнгарт дошёл до этой мысли, сердце понемногу стало успокаиваться. Он перевёл дыхание и продолжил разговор.

— А как ты понял, что тот ребёнок… это я?

— По имени.

— …

— Это имя я сам выбрал.

Бруно помедлил и продолжил. С тех пор как кузнец начал говорить правду, он всё время держал глаза опущенными и избегал встречаться взглядом с Рейнгартом.

— В будущем, если у меня родится сын, я хотел дать ему очень красивое имя. Сам я не смог, но мечтал сделать сына рыцарем. Думал: если дать ему имя, достойное рыцаря, может, он и вправду им станет.

— Твоё желание исполнилось… 

— За это я всегда был благодарен. И всегда гордился.

— Чем тут гордиться? Никто ведь не знает, что я твой сын.

— Зато я знаю. И твоя мать знает.

Мать. От неожиданно прозвучавшего слова Рейнгарт затаил дыхание.

— Твою мать звали Марен. Марен Керн.

Марен. Когда Рейнгарт беззвучно произнёс это имя, Бруно поднял глаза.

— Глаза у тебя совсем как у неё.

— …

— У твоей матери, как и у тебя, были ореховые глаза.

Рейнгарт не знал, что сказать. Лишь смотрел Бруно в глаза, в этот взгляд, полный чувств, которым не находилось названия. Оглядываясь назад, он понимал: когда Бруно смотрел на него, в этом взгляде всегда теплилось что-то мягкое.

Что-то похожее на печальную нежность.

Так было с самого детства, всё время, пока он рос. Каждый раз, когда Рейнгарт приходил в эту кузницу, Бруно встречал его угрюмо, но по-своему радушно. Ворчал, если юноша о чём-нибудь просил, но ни разу не отказал. Летом у него всегда стояла большая деревянная миска, до краёв полная смокв; при каждом удобном случае он втыкал в землю ветви смоковницы и выращивал из них новые деревья. Рейнгарт рос, вдоволь объедаясь плодами, что созревали на этих деревьях.

Игрушку, которой он дорожил в детстве, тоже сделал Бруно. Деревянную фигурку рыцаря Рейнгарт хранил до сих пор. Не вещь Эриха, а его собственная. Первая в жизни вещь, принадлежавшая только ему одному.

— Одумайся, Рейнгарт.

— …

— Даже теперь можно остановиться. У тебя ещё есть возможность.

Бруно снова принялся удерживать его, почти умоляя. Рейнгарт смотрел в лицо тому, кто преграждал ему путь. Вспомнил взгляд виконта Эбена, обращённый к дочери. Отцовскую любовь и тревогу за ребёнка. Нежность, которую невозможно скрыть.

Почему он до сих пор не понимал? Как мог не заметить? Ведь такая отцовская любовь всё это время была рядом с ним.

— Ты же хотел стать рыцарем. Забыл, сколько сил положил ради этого? Тебя только-только посвятили, ты исполнил свою мечту, получил то, чего так жаждал, — и теперь хочешь всё бросить?

— Именно этого я и хочу…

Теперь Рейнгарт, кажется, понял. Понял, почему так отчаянно искал отца, почему хотел, чтобы Галлант Рот признал его сыном.

Ему хотелось быть любимым. Хотелось стать для кого-то самым особенным и драгоценным существом. Хотелось иметь человека, с которым невозможно разорвать связь, без которого нельзя жить прежней, цельной жизнью. Такого, кто стал бы частью его самого, а он — частью этого человека.

Аннет. Теперь такой была она. Тем самым существом, которого Рейнгарт искал всю жизнь.

— Именно этого… я и хотел всю жизнь.

Он произнёс это с нажимом и прямо посмотрел на Бруно. Ни чувства предательства, ни обиды больше не было. Потому что Рейнгарт тоже знал, что значит страдать от невозможности защитить любимого человека. И потому мог отчасти понять выбор Бруно.

Они молча стояли друг против друга. Хорошо бы поговорить дольше, но медлить было нельзя. Если граф сегодня вернулся в поместье, то мог велеть привести Аннет. Каково ей сейчас в северной башне, сколько тревоги она терпит? Не плачет ли в отчаянии, думая, что всё кончено, что Рейнгарт снова не сдержит обещания?

Одна мысль о её слезах была невыносима. Даже те три дня пути со стрелой в предплечье казались легче. Жуя вяленое мясо и сухой хлеб, запивая их водой из ручьёв, понукая измученного коня, Рейнгарт всё время думал лишь об этом.

Луна, день ото дня наливавшаяся полным кругом, с каждым мигом будто сжимала ему горло. Страх не сдержать обещание был куда мучительнее телесной боли.

— Поэтому отойди. Что бы ты ни сказал, я всё равно пойду.

— Так я же говорю: пойдём вместе.

— Ха… почему ты такой упрямый?

— Кто бы говорил. Молодой парень, а упрямства хоть отбавляй. 

После этой перепалки, всё ещё стоя друг против друга, Рейнгарт в конце концов горько усмехнулся. Бруно, тяжело дышавший от возмущения, тоже едва заметно дрогнул губами. Значит, другого выхода уже не было. Полная луна давно поднялась высоко, а здесь они потеряли слишком много времени.

Теперь пора было идти.

Нужно сдержать обещание.

***

С той поры как вчера луна налилась полным кругом, Аннет не могла сомкнуть глаз. Она оставалась полностью одетой и всё время держалась настороже. Горничной, удивившейся, почему госпожа не раздевается даже среди ночи, Аннет сослалась на графа.

Муж вернулся — вдруг пожелает видеть жену. Предлог был нелепый, но какое это имело значение? Раз уж её заперли здесь как безумную, она ничем не рисковала, если и впрямь притворится таковой.

Так Аннет всю ночь просидела на постели, свернувшись калачиком, и ждала, но ничего не произошло. Стражники оставались спокойны, вокруг стояла тишина. 

«Значит, он всё-таки не придёт? Только бы его не схватили».

Аннет предпочла бы, чтобы Рейнгарт сбежал. Молилась, чтобы он убежал далеко-далеко, лишь бы остался жив. И всё же ей хотелось, чтобы он не бросал её навсегда.

Но если следовало выбрать лишь одно, Аннет желала, чтобы он выжил. Одна мысль о том, что этот мужчина может быть ранен или убит, была невыносима.

Так она прождала всю ночь, днём кое-как уснула, а с наступлением новой ночи снова открыла глаза, словно сова, и уставилась в небо за узким окном.

Ночь полнолуния. Сегодня луна была ещё круглее, ещё совершеннее, чем вчера.