— Ты… в самом деле спятил?..

Голос, с трудом сорвавшийся с губ, дрожал. Рейнгарт ничего не ответил и вытащил из-за спины длинный меч. С протяжным холодным звоном обнажилось серебристое лезвие.

Бруно оцепенело смотрел на клинок, который сам же когда-то для него выковал. А когда Рейнгарт встал у точильного камня и начал править сталь, у Бруно словно грудь готова была разорваться.

Звень, звень… Звук затачиваемого лезвия заполнил тишину. Бруно смотрел на спину юноши с ножнами за плечами, на левую руку, обнажённую из-под обрезанного рукава, на туго намотанные бинты. Ни в этом облике, ни в каждом движении не было ни малейшей щели для уступки, и оттого Бруно впал в отчаяние. Он до боли ясно понял: этот мальчишка не повернёт назад. Не остановится, пока не сокрушит собственное тело и не рухнет.

«Что же так переменило его? Или, быть может, таким он и был с самого начала?» — едва Бруно с тяжким вздохом подумал об этом, как вдруг понял.

О Рейнгарте он почти ничего не знал. Для того мальчишки Бруно был всего лишь знакомым кузнецом, добрым дядькой, который с детства относился к нему с лаской. 

«Как бы я хотел знать тебя лучше. Хотел бы понять, что сделало тебя таким».

Если бы они проводили вместе больше времени, если бы вели долгие, глубокие беседы, смог бы Бруно понять нынешнего Рейнгарта?

— Те стражники тоже воины Рота. Твои союзники.

— …

— Твои союзники, Рейн.

Бруно изо всех сил пытался сохранить спокойствие, но сердце билось безумно, дыхание перехватывало. Хотелось сказать ещё убедительнее, ещё отчаяннее, только он не знал как. Хорошо бы кто-нибудь подсказал, что делать в такие минуты.

— Среди воинов этого замка нет ни одного, кого бы я не знал. И тебе они все наверняка знакомы.

— …

— Подумай о Манфреде или о близнецах Байлз. Те стражники — такие же ребята. Ты в своём уме, если собираешься их убить?

— …

— И потом, как ты один справишься с двумя? Будь ты цел, ещё куда ни шло, но с таким телом…

— Спасибо тебе, старик.

Рейнгарт оборвал его и убрал меч, который точил о камень. Движение правой руки, вложившей клинок в ножны за спиной, было точным, без единой лишней черты.

— Прости. Я обещал, что больше не стану доставлять тебе хлопот, а всё опять вышло вот так.

Повернувшись к Бруно, Рейнгарт едва заметно улыбнулся. Затем посмотрел к задней двери, будто собирался одним рывком вылететь из кузницы. В тот же миг Бруно сам не понял, как шагнул вперёд и преградил ему путь.

— Постой, постой. Чем мне тебе помочь?

В голове словно всё шипело и плавилось. Когда Рейнгарт посмотрел на него и нахмурился, у Бруно сердце ухнуло вниз. Никогда ещё в жизни он не испытывал такого страха и такой отчаянной мольбы.

— Пойдём вместе. Не убивай стражников, просто выруби их. Я свяжу и заткну им рты.

— …

— Буду сторожить у подножия башни. Ты поднимешься, заберёшь кого надо и спустишься. Потом тихо уйдём той же дорогой — и дело с концом. 

План, в спешке вырвавшийся у Бруно, звучал вполне складно. Ему не казалось, что Рейнгарт сумеет справиться сразу с двумя, а главное — Бруно не хотел делать из него убийцу.

Пусть на поле боя Рейнгарт лишил жизни бесчисленное множество врагов, здесь была не война. Отнять жизнь у тех, чьи лица знаешь, совсем не то же самое, что убивать неприятеля.

Причинить вред невинным людям ради того, чтобы выкрасть чужую жену… По мнению Бруно, это был слишком тяжкий грех, а Бог Суда непременно требовал за подобное плату. Нельзя было позволить этому мальчишке угодить в такие страшные путы.

— Пойдём вместе, а? Я помогу тебе.

— …

— Одному нельзя. Ты не выберешься. Ни за что не выберешься.

Бруно сам не заметил, как начал умолять. Когда он в конце концов раскинул руки, преграждая Рейнгарту путь, чтобы тот не вышел наружу, юноша нахмурился. Судя по недоверчивому выражению лица, происходящее было ему непонятно. А может, его просто раздражало, что время уходит.

— Отойди. Нет времени.

— Пойдём вместе.

— Не рискуй жизнью из-за чужого дела. Тебе-то зачем?

Рейнгарт холодно бросил эти слова, оттолкнул Бруно и пошёл дальше. Кузнец попытался ухватить его за здоровую руку, но тот вырвался и широкими шагами стал удаляться. 

«Боги, прошу…» 

При виде спины, которая всё же распахнула дверь и двинулась наружу, из груди Бруно вырвался почти крик:

— Чёрт побери, так мне, по-твоему, смотреть, как мой сын идёт на смерть?!

Рявкнув это, Бруно стиснул зубы.

Слова вырвались от страха. Потому что страх не суметь остановить смерть этого мальчишки оказался сильнее того страха, который всё это время не позволял произнести такое вслух. Но едва Бруно сказал это, ему стало страшнее, чем когда-либо. Выражение, с каким Рейнгарт посмотрел на него, врезалось в память, словно кошмар.

— Что ты сейчас…

Рейнгарт стоял у полуотворённой двери и смотрел на кузнеца. Бруно, встретив его взгляд прямо, лишь тяжело дышал. Когда Рейнгарт наконец закрыл дверь и вернулся к нему, грудь обожгло облегчением и страхом разом.

Бруно казалось, будто сталь, которую он долгие годы бережно закалял и обтачивал, вдруг с грохотом разлетелась вдребезги.

Он до сих пор ни разу не пожалел о своём решении. Все двадцать четыре года лжи и притворного равнодушия были ради этого мальчишки. И всё же в эту минуту он впервые ощутил сожаление.

«Если бы я знал тебя лучше, если бы позволил тебе узнать меня, смогли бы мы теперь понять друг друга?»

Лишь теперь ему стало жаль тех лет. Жаль бесчисленных возможностей, которые он молча упустил. И всё же Бруно по-прежнему не знал ответа, а потому не мог даже по-настоящему раскаяться.

Хорошо бы кто-нибудь сказал ему тогда, как следовало поступить.

***

Бруно было двадцать, когда он, став кузнецом, впервые попал на службу в Императорскую кузницу. В ту пору её ещё называли кузницей Великого лорда; находилась она в маркграфстве на границе, примерно в пяти днях пути от замка Рот. Кузнецов Трисена в обязательном порядке посылали туда на работы, а взамен освобождали от налогов. В огромной мастерской, похожей на небольшую деревню, около сотни мужчин изготавливали пушки, доспехи, наконечники для стрел и прочее.

Если после назначенных работ оставаться трудиться дальше, можно было заработать немалые деньги. Потому Бруно и задержался там на год: хотел обустроить дом, где поселился бы вместе с женщиной, которой обещал жениться. Для юноши, едва ставшего кузнецом, не было места, где давали бы столько работы и так щедро платили.

И потому Бруно ничего не знал. Не знал, что невеста носит под сердцем его ребёнка и что родные, сочтя это позором, выгнали её из дома.

Семья девушки с самого начала не любила Бруно. То были зажиточные земледельцы с добрыми наделами, и бастарда они тем более не могли принять. Для женщины, выросшей в таком доме, обещать выйти за безродного мужчину было, по правде говоря, решением необычайно смелым. Его невеста была сильной и храброй.

Потому, должно быть, она и сделала такой выбор. Не имея возможности ни связаться с Бруно, ни самой его разыскать, она решила дождаться возвращения жениха в замке лорда. Служить горничной, родить ребёнка, подождать всего два-три месяца — и он вернётся. Вернётся с деньгами, которые честно и упорно копил; они построят маленький дом, и втроём заживут счастливо.

Она, верно, и представить не могла, что родит ребёнка одна и уже не оправится. О чём думала, умирая рядом с новорождённым сыном? Грамоты не знала — письма написать не могла; чужим, ненадёжным людям в замке лорда правду доверить тоже не решилась. Наверное, лишь из последних сил пыталась подняться, как-нибудь выжить.

Бруно услышал эту историю уже после возвращения в Рот. Хозяйка кузницы, где он служил подмастерьем, передала ему слова невесты. Он в смятении бросился в замок лорда, но там уже не было ни возлюбленной, ни ребёнка. А когда узнал, что госпожа Рот взяла Рейнгарта к себе и поручила кормилице собственного сына, не посмел объявиться.

Сначала Бруно думал лишь о том, чтобы младенца кормили грудью. Даже явись он как отец и забери ребёнка, всё равно не знал бы, как ухаживать за новорождённым. Когда госпожа умерла, а Рейнгарта начали отнимать от груди, Бруно поступил работать в местную кузницу, но и после этого долго не решался раскрыться. Всё же являться пажом при сыне лорда было для мальчика лучше, чем расти сыном кузнеца.

Потом ребёнок понемногу подрастал, слухи о том, что он незаконный сын лорда, стали чем-то само собой разумеющимся, а когда мальчик сделался оруженосцем, Бруно решил молчать вечно. Деньги и связи, необходимые, чтобы стать рыцарем, общение с высокими дворянами… Всего этого кузнец Бруно никогда не смог бы ему дать.

Если единственное, что можно сделать для любимого человека, — не быть рядом с ним, разве не следует сделать хотя бы это?

Потому Бруно не жалел. Даже вернись он в те времена, всё равно избрал бы тот же путь. Только не верилось, что с тех пор минуло двадцать четыре года. Лишь удивительно и горько было сознавать, что за эти годы ребёнок вырос вот таким, а сам Бруно почти ничего о нём не знал.