— Проклятье…

Пробормотав это сквозь зубы, Бруно окунул раскалённый наконечник стрелы в бочку с маслом. Ш-ш-ш. Вдыхая дым и запах горящего масла, он всё равно продолжал думать.

О том, как Рейнгарт каждую ночь оставлял после себя готовые наконечники. Бруно хмурился и ворчал, мол, не твоё это дело, нечего зря силы тратить, но всякий раз, когда утром видел лежащие напоказ наконечники, невольно улыбался.

— И какой толк всё время учиться кузнечному делу? Кузнецом ведь становиться не собираешься.

Какое же счастье, что этот парень всё-таки настоящий рыцарь.

— Рейнгарт, сопровождавший Фолькера и его людей во дворец, вроде как отправился в Эбен, — раз это прозвучало из уст сэра Каспара, начальника стражи, значит, должно быть правдой.

Сэр Каспар вернулся десять дней назад вместе с семьёй лорда, и графиня была среди них. Бруно всё это время не находил себе места и только тогда наконец полностью успокоился.

После нескольких месяцев разлуки Рейнгарту, верно, тоже было тяжело вновь увидеть её лицо, но, к счастью, он, похоже, сумел взять себя в руки.

Когда Рейнгарт внезапно уехал в лагерь Нойбель, Бруно тоже испытал облегчение. Наконец-то этот безумец образумился и сбежал, подумал он тогда. Наконец нашёл путь к спасению.

Он даже внимательно слушал болтовню десятника копейщиков Манфреда, который приходил каждый месяц. Тот рассказывал, что Рейнгарт тренируется так, будто вот-вот снова выйдет на поле боя, и работает до изнеможения. Бруно было больно это слышать, но раз парень жив — большего и желать нельзя. Когда Рейнгарт находился здесь, он казался человеком, уже решившим умереть.

— Жестоко. Похоже, тебе и впрямь хочется увидеть, как я погибну.

И вот теперь этот парень отправился в Эбен. Сбежал ещё дальше и выше, чем прежде. Когда тамошний лорд умрёт, а наследница вступит в права, Рейнгарт станет хозяином той земли. Кузнец Бруно, быть может, до самой смерти больше его не увидит.

— Вот и хорошо. Так и должно быть. Что ему хорошего — возвращаться сюда?

Кивая самому себе, Бруно взял кочергу. Пошевелил угли в горне, и искры разлетелись в стороны. 

«Может, сделать ещё пару наконечников для копий и уже тогда уходить?»

Он подтянул к себе корзину перепачканной сажей рукой и начал выбирать куски железа.

И тут за спиной раздался лязг.

Волосы Бруно встали дыбом.

В ту же секунду он уже всё понял. В сущности, всё это время именно такого и боялся. Потому и твердил себе, что всё к лучшему, что так правильно, что этому парню нельзя возвращаться сюда никогда.

Потому что могло случиться худшее — беда настолько безнадёжная, что одна мысль о ней лишала сил.

Бруно с трудом повернул задеревеневшую шею и увидел, как в заднюю дверь входит высокая тень. Он ещё не успел разглядеть лицо, а перед глазами уже побелело.

По одному силуэту в темноте, по походке — да что там, по самому звуку открываемого замка — он уже знал.

Как было не узнать?

— Старик, помощника ты так и не нашёл.

Рейнгарт. Этот чёртов мальчишка полжизни торчал у него в груди занозой.

— Ты… что здесь делаешь?..

Голос дрогнул от потрясения и страха. Заперев за собой заднюю дверь, Рейнгарт поднял ключ, зажатый в руке. Видно, всё ещё хранил запасной, когда-то полученный от Бруно, но спрашивал тот вовсе не об этом.

Хрупкая надежда цеплялась лишь за одно: чтобы причина, по которой парень, будто бы уехавший в Эбен, вдруг появился здесь этой ночью, оказалась какой угодно другой.

Рейнгарт не ответил и пошёл к нему. Свет горна коснулся лица и тела. Только тогда Бруно заметил, что и цвет лица, и осанка у него не такие, как всегда. Быстро оглядев его, он увидел древко стрелы, торчащее из левой руки.

«О, боги». Сердце Бруно будто оборвалось.

— Ты… ты… что это, чёрт возьми?.. 

— Потом объясню. Сначала это… нужно вытащить.

В низком, хриплом голосе прозвучал стон. Измученное лицо заметно осунулось. С этого мгновения Бруно уже не мог думать ни о чём постороннем.

«Нельзя, чтобы его обнаружили».

Первая мысль заставила поспешно запереть входную дверь и выглянуть в окно. Бруно закрыл ставни, переложил горящие угли в жаровню и принёс чистое полотенце. Снимая с Рейнгарта кожаный доспех, он чувствовал, как тревожно колотится сердце. Будь возможность отвести его к лекарю — разве пришёл бы он сюда? Этот мальчишка, видно, собрался сам разрезать себе плоть и вытащить наконечник.

Рейнгарт взял короткий нож и распорол левый рукав туники. Бруно снял пропитанную потом и пылью ткань и осмотрел рану. Место, где засел наконечник, заметно распухло и нагноилось. Даже с первого взгляда было ясно: ране уже несколько дней.

«Проклятье».

— Давай сюда.

Бруно протянул руку к ножу, и Рейнгарт поднял на него глаза. Хотелось отвесить ему пощёчину, чтобы пришёл в себя, но кузнец сдержался и лишь отобрал клинок. На другие мысли и слова времени не оставалось. Сейчас нужно было как можно скорее извлечь это проклятое железо.

— Зажми зубами.

— Не надо... Делай так.

— Живо.

Бруно нахмурился и протянул чистое полотенце. 

«Глупый упрямец — зачем терпеть боль через силу?» 

Убедившись, что Рейнгарт взял ткань в зубы, он сунул кончик ножа в жаровню. Лекарем Бруно никогда не был, впрочем, как Рейнгарт. Лучше уж чужая рука, чем если рыцарь станет резать себя сам.

«Быстрее. Нужно сделать быстро — тогда будет меньше боли».

Бруно стиснул зубы, стараясь не дрожать.

Когда продезинфицированное остриё рассекло кожу вокруг раны, наружу хлынул гной с кровью. В памяти всплыли слова: если плоть и кость начнут гнить, руку придётся отсечь. 

«Боги, прошу…» — мысленно взмолился Бруно и, схватившись за обломанное древко, увидел, как Рейнгарт крепко зажмурился.

— Выдёргиваю.

Он сказал это — и тут же потянул. С мокрым, рвущим звуком наконечник вышел из живой плоти. Из раскрытой раны сразу полилась кровь вперемешку с гноем. Бруно чувствовал себя так, будто ковыряет собственное тело.

— Готово... Прижми ненадолго.

Оставив Рейнгарту полотенце, прижатое к ране, Бруно подошёл к шкафу и достал из глубины ящика припрятанную бутылку. Это был бренди, который прислал сэр Дитрих, довольный новым мечом. Бруно даже жалел его попробовать — а теперь щедро плеснул дорогой напиток прямо на место, откуда только что вынул стрелу. Говорили, знатные рыцари, получив рану, льют на неё крепкое вино. Тогда она не загноится и лучше заживёт.

По кузнице разлился густой сладковатый запах бренди. Рейнгарт не спросил, откуда у него алкоголь для благородных господ. Он лишь сидел с посиневшим лицом, едва переводя дыхание, а затем выплюнул на верстак полотенце, зажатое в зубах. Бруно невольно посмотрел на отчётливые следы зубов.

«Конечно, было больно. Где он вообще поймал эту стрелу? Как добрался сюда из Эбена?»

От бессилия и злости грудь Бруно едва не разрывало.

— Кто это сделал?

— …

— Сколько дней прошло? Ты хоть ел что-нибудь?

— …

— У тебя язык отсох? Почему молчишь?

— Проклятый мальчишка, — Бруно ворчал достаточно громко, чтобы тот слышал, и продолжал возиться с раной. 

Выдавил кровь, пока в ней не перестал проступать гной, снова плеснул бренди, густо наложил мазь, прижал полотенце и обмотал тканью. Повязки не хватало, пришлось разорвать полотенце длинными полосами. Лишь туго перемотав руку в несколько слоёв, кузнец наконец смог как следует взглянуть на Рейнгарта.

Открытая шея и левая рука были мокры от холодного пота. Впрочем, у самого Бруно от напряжения тоже выступила испарина на лбу. Он кое-как стёр её тыльной стороной ладони и принёс воды. Рейнгарт осушил целый сосуд одним разом. Судя по всему, за это время он не то что еды — даже воды толком не получал. Нужно было раздобыть хоть что-нибудь. Может, в столовой лагеря осталось немного хлеба.

— Подожди здесь. Я выйду и принесу поесть…

— Где лорд?

— Он в поместье... Кажется, сегодня прибыл.

— Сегодня?

— Днём въезжала карета…

Бруно не успел договорить, как Рейнгарт поднялся. Он схватил снятый кожаный доспех, и в его профиле проступила острая решимость. Затылок всё ещё был влажен от холодного пота, но глаза горели.

— Куда ты встал? Куда собрался?

— За ней.

Рейнгарт ответил без малейшего колебания и начал надевать кожаный доспех. Было ясно, что левая рука почти не слушается, но он не медлил ни мгновения. И эта непоколебимость в голосе… У Бруно потемнело в глазах.

— Нельзя. Ты не сможешь пройти. Графиня заперта в башне.

Кузнец почти рявкнул это, надеясь напугать и заставить отказаться, но выражение лица Рейнгарта не изменилось. Тот лишь перестал завязывать ремни и спокойно посмотрел на него.

— В башне? В северной?

— Там днём и ночью стоят двое стражников. Ты хочешь пойти туда и сдохнуть как пёс? Говорят, туда и мышь не проскользнёт, а ты каким чудом собрался?

— Значит, убью их и войду.

Рейнгарт тихо пробормотал это и снова принялся завязывать ремни кожаного доспеха. На осунувшемся лице не отражалось ни единого чувства. Даже решимости в глазах не было — ни холода, ни жара.

Эта бесцветная, лишённая всякого тепла непреклонность казалась почти безумием, и Бруно лишился слов.