Ги Ин Хва, низко склонившись, заточив меня между обеих рук и обеих ног, пристально вглядывался в оба моих глаза. Пристально и при этом безразлично. Безразлично и при этом сосредоточенно. С чуткостью в переносице, в кончиках бровей, в зрачках.
— Что ты всё просишь выключить свет.
Бесчувственно пробормотав надтреснутым голосом, он большим пальцем кое-как утёр мне левое ухо.
Тон был такой, будто моя повторная просьба выключить свет ему непонятна. И будто, оттого что я всё прошу о ненужном, ему досадно и раздражённо. Не то чтобы и впрямь так, но такое складывалось ощущение. Ведь выражение его чувств по большей части не определишь. Остаётся лишь прикидывать да предполагать.
— А... а вы почему даже свет выключить не даёте.
Не менее бесчувственным тоном, колко и остро я хотела ответить в тон. Сердцем я так и намеревалась, но голос как следует не выполнил приказ сердца.
Как и плечи, что время от времени подрагивали, и голос, что вырывался изо рта, тоже ужасно тонко дрожал.
Всего-то ухо пососали... Нет, можно ли действие — впихивать язык в ушной проход — отделаться словами «всего-то это и сделал», будто это пустяк, — не знаю, но так или иначе Ги Ин Хва ещё и пальцем меня не тронул и лишь губами мучил ухо.
И всё же я уже была в лихорадке, в голове мутно, дыхание сбивалось, и плечи с голосом дрожали, точно у хрупкой птахи. Как я и чувствовала давеча — будто я стала бессильным, ничтожным существом.
Точно вознамерившись проникнуть взглядом в то, о чём я сейчас думаю, опустив оба глаза, опустив длинные ресницы, тихо и молча наблюдавший за мной Ги Ин Хва вдруг сказал:
— Потому что хочу как следует видеть.
Между словами был немалый зазор, так что, чтобы связать смысл и уловить его, потребовалось время.
То есть только что услышанные слова Ги Ин Хва были ответом на мой вопрос «почему даже свет выключить не даёте».
«Потому что хочу как следует видеть».
Что именно «как следует»... Нет, зачем... он хочет видеть.
Когда я, не в силах скрыть растерянности от непредвиденного ответа, лежала, склонивший голову Ги Ин Хва лизнул кончик моего подбородка снизу вверх.
С совершенно бесстрастным лицом, по-собачьи длинно высунув язык, лакнув, лизнул кончик подбородка снизу вверх и негромко спросил: «А ты... не хочешь видеть?».
Не хочу видеть... Неужели это про его тело. Про его тело, и лицо, и откровенно проступающее под ярким светом выражение, и текстуру кожи, и капли пота, и тот его красный язык, что я только что видела... красный, точно мышь задравший, язык, и два бесчувственных, чутких, лоснящихся, блестящих зрачка, что смотрят на меня, — про это он говорит.
Всего этого мне видеть не хотелось. Слишком возбуждающе, в тягость. Уже сейчас вот так, а что бы там ни было, как следует начни — и чувства, ясно, своевольно разойдутся, и совладать с ними по своей воле не выйдет.
Но, с другой стороны, во мне поднималась и жадность — запомнить каждое мгновение сегодняшнего дня ясно и отчётливо. Хотелось помнить до самой смерти. Если можно — помнить и после смерти. Как первая встреча с ним осталась во мне вечным воспоминанием.
От ощущения, что он снова и снова лижет кончик подбородка, я обеими руками, точно комкая, вцепилась в простыню. Рефлекторно запрокинула голову — и губы Ги Ин Хва естественно переместились на мою шею и принялись блуждать по ней, по всем уголкам.
Точно собираясь оставить след, прихватывал зубами и всасывал, потом лизал, кусал чуть сильнее и лизал, жевал и лизал, то тут, то там утыкался носом, будто принюхиваясь, и подолгу, не шевелясь, вдыхал и выдыхал...
Не в силах ничего поделать, я тонко задыхалась и лишь рвала зажатую в руках простыню.
Наконец оторвав лицо от шеи, Ги Ин Хва широко расстеленным языком длинно лизнул снизу мой сильно запрокинутый подбородок. Минуя низ подбородка, минуя изгиб его кончика, минуя нижнюю губу, лизнув до самой верхней, он скомандовал: «Открой рот».
Я, вместо того чтобы подчиниться приказу, выпрямила запрокинутую голову и подняла взгляд ему в глаза.
Глаза, о чём бы он ни думал, всё так же безразличные. Глаза, что явно смотрят на меня, но будто на меня не смотрят. Глаза, в которых не сыскать ни возбуждения, ни вожделения, и лишь взвинченная чуткость ощущается так, будто режет плоть.
Какое-то время встречая эти смотревшие на меня глаза, я медленно открыла рот.
Потому что этого действия я сама хотела. Хорошо бы он выключил свет, но раз нарочно не хочет, то и так я не против.
Бесстрастно заглянув в мой раскрытый рот, он снова ровно скомандовал: «Высунь язык».
Приказ, или как сказать... Для него это, наверное, лишь просьба, но для слушающего это поневоле звучит как приказ или указание.
По натуре не любящая таких слов, я через силу проглотила обратно желание спросить, зачем он такое велит. А потом, слегка нахмурившись, выказывая недовольство, замявшись, высунула язык изо рта.
То ли что-то его не устроило, но правая рука Ги Ин Хва обхватила мой подбородок и заставила открыть рот ещё шире.
В тот миг, как складка моей нахмуренной переносицы стала ещё глубже, он, как и я, высунув язык длиннее и смелее, чем я, склонил голову и лизнул мой язык снизу вверх.
Влажно лизнув снизу вверх мой маленький язык, точно обхватывая его, он тут же провёл по верхним зубам, согнув кончик языка, и проник до внутренней слизистой верхней губы. Затем, сжав губы, прихватив и отпустив мою верхнюю губу, едва оторвал свой рот — и я повернула голову вбок. Хотела повернуть. Поцелуй это или что — короткое, в мгновение пронёсшееся действие, но и одного его хватило, чтобы перехватить дыхание.
Но всё ещё державшая мой подбородок правая рука Ги Ин Хва тут же перешла на шею, широко обхватила и затылок и приподняла мою голову. Не успевший сомкнуться рот был глубоко поглощён его ртом.
В раскрытый рот его язык настойчиво ввалился. Вместе с языком — и слюна. Пока его язык сплетался с моим, скользил по нёбу, проводил по зубам, проникал глубоко в горло, по силе тяжести затёкшая в мой рот слюна перелилась наружу. Оттого что я ловко не глотала, оттого что мой рот был слишком мал, оттого что того, что он в меня вливал, было слишком много.
Поцелуй без всякой смены силы, без всякой техники или взаимности, что лишь жадно теребил, тёр, стискивал и поглощал, был не столько поцелуем, сколько пыткой. И всё же странным образом я возбуждалась, и от возбуждения всё стягивало в животе.
Ги Ин Хва прежде ни единого раза так не целовал. То ли все прежние поцелуи были игрой, то ли нынешний поцелуй — и впрямь пытка, было непонятно. Не понимая, я, схваченная им, задыхалась и от того, чего не разобрать — боль это или наслаждение, — извивалась телом.
Точно желая меня унять, большая рука, разом обхватившая шею и затылок, принялась мягко разминать шею и голову. И при этом напор поцелуя не сбавлял.
Под крепко зажмуренными глазами было полно белых точек. С каким лицом Ги Ин Хва так целует, закрыл ли он глаза или открыл — мне было любопытно, но сил поднять сомкнутые веки и проверить это не было.
Когда от нехватки кислорода голова наконец стала пустеть добела, сдерживаемый-сдерживаемый стон сорвался изо рта. Похожий на тонкое мяуканье кошки, и, не веря, что такой звук вышел из моего рта, я подняла руку и оттолкнула его тело.
Горячая, твёрдая, гладкая кожа прильнула к моей коже, точно приклеившись. На миг по хребту пробежали мурашки, но я, в отличие от прежнего, не отдёрнула руку, а с ещё большей силой толкнула его тело.
Не сдвинулся ни на волос. Под ладонью, что коснулась твёрдо сбитых мышц, чувствовалось, как они шевелятся, — но и только. Ни на волос, ни на единый миллиметр не сдвинулся, а, наоборот, будто сам надвигался на меня.
Когда я, больше не выдержав, принялась колотить кулаком не то по его груди, не то по плечу, оторвавший от моих губ свои губы Ги Ин Хва прижался лбом ко лбу и спросил: «Что». Глухо севшим, скверно надтреснутым голосом. Но без малейшего намёка на одышку или возбуждение.
Так, на миг потеревшись лбом и кончиком носа, он, не дожидаясь моего ответа, опустил разминавшую шею руку, нашарил и зажал бегунок молнии на платье. А потом одним движением расстегнул молнию и, пока я в испуге открывала глаза, нащупал на спине застёжку бюстгальтера и расстегнул её одной рукой.
Это было мгновение. Настолько, что я и своими руками не справилась бы быстрее...
Точно это его собственная одежда, Ги Ин Хва без заминки расстегнул и развязал все застёгнутые и затянутые места моей одежды, а потом, точно играя в куклы, вытащил из платья мою левую руку, затем правую. А тем же манером снял и бюстгальтер.
Платье, сложившись верхней частью, повисло на низу моего живота, а бюстгальтер, покинув моё тело, через его руку рухнул на пол у кровати.
Я, как и он, с полностью обнажённым верхом тела лежала под ослепительно ярким светом.
Что это так, что я сейчас в таком состоянии, я как следует осознала лишь после того, как несколько раз медленно моргнула.
◆ ◇ ◆ ◇ ◆
Спасибо, что дочитали!
Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/8ca21ccb-cf03-4ca2-9a16-6f9676526385
Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab