Контент удален!

Аннет дышала с поразительным спокойствием. Слёзы безостановочно текли из глаз, но в мыслях воцарилась холодная ясность. Всё происходящее казалось заранее предрешённым — естественным итогом, к которому неизбежно вели события.

У Рейнгарта был господин, которому он присягнул на верность. Была женщина, с которой он должен был связать себя узами брака. Такой человек однажды обязан вернуться на своё место.

Тогда… что остаётся ей?

— Тебя просто использовали.

— Ложь…

Аннет с побледневшим влажным лицом легла на широкую постель. Забравшись под одеяло, уткнулась лицом в подушку. Вдох — выдох — ещё один вдох. Ни в холодных простынях, ни в ткани не осталось его запаха.

Ещё два дня назад он был здесь. Оставался до тех пор, пока она не уснула. Обещал вернуться. Говорил, что придёт и следующей ночью.

— Ты ведь обещал…

Шёпот утонул в подушке, впитавшись в ткань вместе с дыханием. Жалоба, на которую никто не отвечал, рассеялась в пустоте. Аннет испугалась этой тишины и продолжила бормотать:

— Сказал, что придёшь завтра… сказал ведь…

В этот миг лицо исказилось, и сдерживаться стало невозможно.

Дыхание перехватило, и слёзы, сдерживаемые до того, вырвались наружу. Уткнувшись в подушку, Аннет разрыдалась. Слёзы текли от вины — за то, что она осмеливалась его упрекать. От тоски — потому что даже сейчас хотелось увидеть его. От неверия — в то, что встречи больше не будет. От отчаяния — перед жизнью, в которой его уже нет.

От боли — что он ушёл к другой, что будет оберегать её.

— Неужели ты думала, что этот мужчина станет умирать ради тебя?

Издали доносились команды солдат на плацу. То же время, тот же звук, что и вчера — только Рейнгарта не было. И теперь эти голоса ничего не значили. Лишь резкий, раздражающий шум.

Аннет, задыхаясь, уткнулась лицом в подушку и плакала долго — до тех пор, пока, полностью обессилев, не погрузилась в сон.

***

Ноябрь в замке Рот не был похож на тот, каким Аннет знала этот месяц прежде. Ни пышного багрянца листвы, ни пронзительной свежести воздуха здесь не было. В Кингсбурге осень всегда проходила слишком быстро, оставляя лёгкое сожаление, тогда как здесь она тянулась неторопливо, шаг за шагом.

Лишь пожелтевшие, высыхающие листья платана сохраняли хоть какое-то ощущение сезона. Плющ, вьющийся по стенам усадьбы, налился красноватым оттенком. Осенние розы уже миновали пик цветения и увядали. От алых цветов, некогда покрывавших перголу, почти ничего не осталось.

Остальные растения, вечнозелёные, не менялись. Розмарин и лавр оставались прежними. Аннет по-прежнему каждый день в полдень выходила в задний сад и, как обычно, срывала веточку розмарина. Прогулка состояла в том, чтобы описать широкий круг вокруг огромного лавра — этим и ограничивалась её ежедневная мера движения.

Каждый раз она старалась не смотреть в сторону дерева, опуская взгляд, но чем настойчивее избегала, тем отчётливее ощущала его присутствие. Лавр, словно назло, притягивал к себе. Порыв ветра вдруг заставлял листву шумно колыхаться, и тысячи листьев начинали мерцать, словно чешуя, заполняя всё поле зрения.

Тогда Аннет неизбежно поднимала глаза. Смотрела на густую крону серебристо-зелёных листьев, слушала тихий шелест, будто шёпот. И стоило памяти нахлынуть, как дыхание перехватывало. Слишком многое обрушивалось сразу, не оставляя возможности удержать это.

Чаще всего вспоминались самые незначительные мгновения — те, которым тогда не придавалось значения, но которые теперь почему-то остались.

Его взгляд, обращённый на неё, когда она болтала в кузнице. Привычка по-смятению почесывать у основания шеи. Прядь волос на левом виске, упрямо выбивавшаяся наружу. Ощущение, когда она касалась её. Запах, оставшийся там.

Когда такие воспоминания накатывали, Аннет закрывала глаза. В этой тоске, пронзающей грудь, была странная сладость. И, сама того не осознавая, она цеплялась за неё, желая продлить это едва уловимое чувство.

— Кхм.

Лишь услышав тихое покашливание, Аннет медленно открыла глаза.

Прояснившийся взгляд вновь упёрся в лавр. Чистое голубое небо резало глаза. Сколько времени она простояла так? С мутным, словно после сна, сознанием Аннет вновь двинулась вперёд. Ноги одеревенели — видно, она долго стояла на месте.

Тихая прогулка продолжилась. Шаги Аннет и следовавшей за ней женщины звучали вразнобой.

Служанка, приставленная Бертой два месяца назад, была женщиной в возрасте. Ни язвительности, ни грубости, но обязанности свои исполняла безупречно, не упуская из виду ни на мгновение. Аннет даже не спросила её имени. Избегать её не было нужды, а значит, и раздражаться тоже. Скрывать что-либо от надзирательницы она не собиралась.

В этом месте Аннет не хотела ничего. Лишь тихо, почти не дыша, ждать, пока тягучее время пройдёт само.

— Ах, графиня, вы на прогулке.

Приветливый голос заставил Аннет остановиться. Обернувшись, она увидела сияющее лицо Луизы. Та, сопровождаемая няней, кормилицей и служанкой, подошла ближе. Аннет осталась на месте, ожидая, пока они приблизятся, и невольно посмотрела на маленького Альбрехта, идущего за руку с няней.

Намерения Луизы были ясны. Аннет могла бы пройти мимо, не откликнувшись, однако ни разу этого не сделала. Это была единственная возможность поговорить хоть с кем-то.

— Неужели ты думала, что этот мужчина станет умирать ради тебя?

С того дня Берта обращалась с Аннет так, будто той вовсе не существовало. Фолькер поступал так же, а Галлант, отправившийся во дворец, уже два месяца не возвращался. Потому в этом замке у Аннет, помимо самой себя, оставалась лишь одна собеседница — Луиза. Служанка, неотлучно следовавшая за ней, не понимала общеязыковой речи.

Аннет больше не учила язык Трисена. И желания понимать его тоже не осталось.

— Луиза, как вы себя чувствуете?

— Превосходно. С тех пор как прошли роды, минуло уже полтора месяца. Будь супруг рядом, я бы, пожалуй, и о третьем ребёнке подумала.

Луиза ответила с живостью и, рассмеявшись, широко улыбнулась. Аннет откликнулась бледной улыбкой и всмотрелась в это светлое лицо. Цвет лица был свеж, фигура заметно пришла в форму. Вот как быстро прошло время… Аннет невольно задумалась о прошедших днях.

Луиза родила ребёнка в прошлом месяце — спустя десять дней после ухода Рейнгарта.

Имя, всплывшее в мыслях, болезненно кольнуло сердце. Прошло уже почти два месяца… а всё по-прежнему.

— Здравствуй, Альбрехт.

Аннет обратилась к ребёнку, державшемуся за руку няни. Желая поздороваться, она заговорила на языке Трисена, но мальчик вместо ответа юркнул за подол нянюшки. Обычная робость трёхлетнего ребёнка — и всё же на душе стало горько.

— И Леа тоже вышла на воздух. Пусть немного побудет на солнце.

Луиза с гордостью посмотрела на младенца, покоящегося на руках кормилицы. Девочка, укутанная в пелёнки, крепко спала, не открывая глаз. 

«Какая крошечная…» Аннет не могла отвести взгляда от этого маленького лица.

— Девочка такая спокойная — вы не представляете. Несомненно, вырастет настоящей леди. И здоровье крепкое — растёт не по дням, а по часам.

Пока Луиза с воодушевлением рассказывала о здоровье и прелести детей, Аннет не сводила глаз с младенца. Эти крошечные веки, едва заметные губы казались почти чудом. Хотелось коснуться — хотя бы кончиками пальцев. Но Луиза ни разу не позволяла прикоснуться к своим детям, и потому желание оставалось лишь мыслью. Впрочем, так было даже лучше. Если что-то не может принадлежать тебе, лучше не прикасаться вовсе. Стоит лишь дотронуться, и желание становится ещё сильнее.

Луиза, вдоволь похваставшись детьми, сначала отослала капризничающего Альбрехта. Под тенью лавра простирался луг — там и была детская площадка. Аннет с тихой тоской проводила взглядом мальчика, за которым последовали няня и кормилица с младенцем на руках. Под огромным деревом их фигуры складывались в почти живописную сцену.

— Вам, должно быть, одиноко без отца. Я бы, пожалуй, не вынесла и двух месяцев без супруга.

Луиза мягко улыбнулась глазами. В этих словах сквозил достаточно жестокий намёк, однако Аннет не дрогнула. Характер Луизы Рот был ей хорошо известен — и, в сущности, Аннет сама поступала не лучше, пользуясь этим знакомством.

В подобных разговорах Луиза подпитывала собственное чувство превосходства, а Аннет находила хоть какое-то утешение в одиночестве. Обе закрывали глаза на это и позволяли друг другу использовать себя — ради мимолётного удовлетворения. В этом было что-то одинаково жалкое с обеих сторон.

— Похоже, коронацию всё-таки приурочат к Празднику Солнца. И это даже к лучшему. После родов нужно время, чтобы прийти в форму. Я уже выбрала фасон и ткань для нового платья. Стоит только подумать о предстоящем въезде во дворец, и сон как рукой снимает.

Скрытая за словами самодовольная суета была очевидна, но Аннет лишь ответила рассеянной улыбкой. Луиза, словно нарочно, пересказывала новости, услышанные несколько дней назад от Дитриха, растягивая их с едва заметной насмешкой.

Речь шла о том, что императорский кортеж благополучно прибыл во дворец и благодаря этому при дворе вновь воцарилось оживление; что следующей весной состоится поистине грандиозная коронация; что туда съедутся не только знать со всего Трисена, но и новые северные вассалы, недавно принёсшие присягу.

Коронация. На таком событии Аннет тоже должна присутствовать. Как графиня Рот, она войдёт во дворец, чтобы воздать почести Императору и Императрице. На празднестве в честь рождения новой Империи придётся и танцевать.

— Вы ведь уже бывали в Императорском дворце, графиня? Кажется, это было позапрошлой весной?

С любезной улыбкой Луиза бережно коснулась болезненного воспоминания. На этот раз Аннет не смогла остаться равнодушной и на мгновение затаила дыхание.

Два года назад. Аннет было восемнадцать, и она сопровождала мать. Их пригласили почётными гостями на приём, устроенный великим лордом южных земель, и всё время казалось, будто она парит в небесах. Великолепное поместье и его хозяин очаровали юную гостью — настолько, что в душе зародились наивные мечты.

Та Аннет была совсем иной. Она не знала ни обиды, ни сожаления, ни тоски. Не ведала, что всё это может сжаться в груди тяжёлым камнем, давящим при каждом вдохе, и что от этого груза невозможно избавиться, как ни старайся.

Жизнь, в которой не находится ни единой причины жить. Жизнь, которую продолжаешь лишь потому, что умереть пока нельзя. Тогдашняя Аннет не могла даже вообразить подобное существование.