Контент удален!

[Ты, должно быть, безмерно рад, что наконец открыл свою кузницу после тяжелого ученичества.]

Справедливости ради стоит сказать, что ученичество Райнгара вовсе не было тяжелым. Своим признанием и уважением в кузнице Докинза он был обязан в первую очередь внешности. Мужчины инстинктивно чувствуют тех, кто сильнее, поэтому никто из других подмастерьев не смел устанавливать свои порядки или досаждать ему.

Он владел основами ремесла и не ленился, так что и мастеру было не к чему придраться. Да и внезапная благосклонность адмирала флота — признаться, она тоже в какой-то мере помогла.

— Должно быть, твой отец был выдающимся человеком. По сыну ведь всегда видно, каков отец.

С тех пор как Райнгар начал работать в кузнице, он часто вспоминал Бруно. Говорить, что перенял ремесло у отца, стало для него вполне естественным. В такие моменты он испытывал гордость и вместе с тем какое-то странное чувство. Иногда он пытался представить, какой была бы его жизнь, расти он с самого начала сыном Бруно. Хотя вообразить подобное удавалось с трудом.

— Давай ненадолго заглянем вон туда.

Он потянул за поводья, обратившись к животному. Снег валил все гуще. Чтобы снег не летел в лицо, Райнгар натянул капюшон плаща на самый лоб.

Раз уж выбрался в город, возвращаться с пустыми руками не хотелось.

Из-за непогоды на улицах было безлюдно. Он остановил коня перед лавкой, которую приметил еще по пути к особняку, привязал поводья и вошел.

— Добро пожало... Ба, кого я вижу! Никак мастер Керн?

Старый кожевник радостно заулыбался. В последнее время все знакомые Райнгара то и дело величали его «мастером». Так они по-своему поздравляли его с окончанием ученичества.

— Здравствуйте, дядюшка.

— И тебе не хворать. Какими судьбами в такую-то погоду?

— Да вот, нужно было собрать деньги за работу.

Ответив уклончиво, он окинул лавку взглядом. Подошел к прилавку с перчатками и посмотрел на товар. Среди множества аккуратных маленьких перчаток его внимание привлекли те, что были расшиты цветными нитями. Райнгару хватило одного взгляда, чтобы решить их купить.

Фиолетовые. Любимый цвет Анетт.

— Оно и видно. Своей «королеве» берешь?

Кожевник заулыбался во весь рот. Сквозь его редкие зубы прорвалось хихиканье.

Среди знакомых Эрика Керна его жену называли не иначе как «королевой». В их понимании жена должна была вести хозяйство, рожать детей да прислуживать мужу, однако порядки в семье Кернов были весьма странными. Муж пулей мчался домой, едва закончив работу, и никто ни разу не видел, чтобы в выходные он садился за карты или выпивал в компании. Что уж говорить, если он держал дома служанку, даже будучи простым подмастерьем!

К тому же, из-за живописных рассказов этой служанки по деревне ремесленников пошли недовольные женские пересуды. Оказавшись в неловком положении, мужчины списывали странные порядки в доме Кернов на происхождение хозяина. Мол, все триссенские мужики из-за моря от природы подкаблучники.

— Вот эти хороши.

Райнгар без раздумий взял перчатки, расшитые фиолетовой нитью. Сунув пальцы внутрь, он нащупал мягкий кудрявый мех. На губах сама собой заиграла улыбка.

— Ещё бы! Знаешь, чья работа? Высший сорт, овечья кожа.

— Беру эти.

— Стоят они прилично. Видать, сегодня хорошенько плату собрал?

— Да не особо.

— А чего тогда шикуешь? Будешь спускать все, что заработал, — в жизни на дом не скопишь!

В ответ на это напускное ворчание Райнгар только улыбнулся.

Новая кузница представляла собой небольшую мастерскую при доме, которую прежде держал старый кузнец. Место было удобным и проходным, поэтому Райнгар еще в самом начале аренды решил выкупить этот дом.

Он мог бы расплатиться золотыми монетами, привезенными из Триссена, но продолжал платить за аренду ради маскировки. Если молодой чужак разом выложит огромные деньги за жилье, это тут же привлечет ненужное внимание.

Эти деньги он до сих пор прятал под полом. Выкупить дом он планировал через несколько лет. Чтобы казалось, будто он добился этого усердным трудом.

— Когда-нибудь накоплю.

Улыбнувшись, он протянул перчатки, расплатился и вышел из лавки кожевника.

Едва он вышел на улицу, в лицо ударил густой снег. Ветер был настолько свиреп, что вокруг не было ни души. Похоже, начинается метель. Райнгар снова накинул откинутый капюшон, взял коня за поводья и зашагал вперёд.

Шагах в двадцати находилась кондитерская лавка. Печенье, испечённое с мёдом, корицей и сливочным маслом, было любимым лакомством всей семьи. Райнгар заглядывал туда каждый раз, когда выбирался в город, и покупка кулька со сладостями всегда была его последним делом перед возвращением домой.

***

— Ох, ну и снег повалил.

Услышав тихое восклицание служанки Нелл, Анетт подняла голову.

Мокрый снег, летевший с самого утра, постепенно становился всё гуще, пока не превратился в настоящую метель. Тревожно посмотрев на белую круговерть за окном, Анетт снова опустила глаза на пяльцы в руках.

Вышивание стало её любимым занятием в свободное время. Когда-то во дворце она вышивала через силу, под нажимом фрейлин, и это казалось ей невыносимо скучным, но украшать одежду и постельное бельё для своей семьи оказалось настоящим удовольствием. Большой кусок ткани, который она вышивала сейчас, предназначался для скатерти — Анетт как раз выводила изящный узор по её краям.

Работа, над которой она столько трудилась последние несколько недель, близилась к завершению, но Анетт не могла сосредоточиться.

Сделав несколько стежков, она снова посмотрела в окно. Улочка за забором тоже стала совершенно белой. Из-за метели ничего не было видно, и от этого у неё сжималось сердце.

Почему он так задерживается? Снег ведь такой сильный.

Анетт было не по себе с самого утра, как только Райнгар вышел из дома. Ей не нравилось, что сын адмирала флота непременно решил вызвать простого кузнеца в свой особняк, чтобы попрощаться. Военный по фамилии Медоукрофт годами проявлял к Райнгару интерес, что постоянно тревожило и злило Анетт. Этот человек был ей неприятен во всём, вплоть до самого своего отъезда.

Этот военный перебрался в Триссен прошлым летом. Говорили, что император Триссена назначил его морским министром.

Когда Анетт впервые услышала эту новость, у неё в глазах потемнело. Казалось, смутная тревога, терзавшая её всё это время, внезапно обрела реальные очертания. Так и есть. Он был глазами узурпатора. Этот змей всё это время следил за нами.

— Не переживай, Анетт. Он попытался выведать моё прошлое, но я прикинулся дезертиром. Сказал, что сбежал с войны, потому что не хотел умирать, и поэтому не могу вернуться на родину. Больше он ничего не спрашивал.

Райнгар постоянно её успокаивал, но, хоть Анетт и понимала, что её опасения чрезмерны, тревога не отступала.

В иные ночи ей снилось, что в дом врываются солдаты узурпатора, устраивая кровавую бойню. Появлялся мёртвый Дитрих и топтал детей лошадиными копытами. На рассвете после таких кошмаров она резко открывала глаза в холодном поту и ещё долго дрожала, пока не убеждалась, что в доме тихо, а рядом мирно спит Райнгар.

Медоукрофт никак не сможет разузнать о нашем прошлом. Откуда ему знать? Он не знает ни моего имени, ни твоего лица.

Анетт ни разу не пересекалась с этим военным, но каждый раз, когда он присылал за Райнгаром людей или звал к себе в особняк на банкет, её охватывала тревога.

В отличие от знатных дам, простолюдинки не сопровождали мужей на банкеты. Да и Райнгара принимали не в банкетном зале, а под навесом на заднем дворе особняка, где угощали едой и выпивкой в компании торговцев рыбой и мясников. Здесь они были обычными простолюдинами, кузнецом и его женой, живущими в деревне ремесленников.

Она это знала, прекрасно знала, но её всё равно порой продолжали мучить дурные сны.

Сны о том, как ушедший из дома муж больше никогда не возвращается.

— Это опасно, Сели. Так делать нельзя.

Голос ребёнка вырвал её из жутких грёз наяву.

Анетт, кусавшая губы и глядевшая на метель, повернулась. Её взгляд упал на двоих детей, игравших на ковре. Их товарищами по играм стали два козлёнка, которых забрали в дом, потому что в сарае было слишком холодно.

— Смотри, Сели. Если так сильно давить, козлику будет больно. Это опасно. Поняла?

Бруну, который рассудительно поучал сидевшую перед ним младшую сестрёнку, в прошлом месяце исполнилось три года. Этот невероятно заботливый тон он перенял у отца. «Опасно, осторожно, так делать нельзя». Райнгар твердил это всякий раз, когда сын крутился возле кузницы и тянулся к инструментам.

Младшей, Сели, в следующем месяце исполнялось два года. С тех пор как девочка научилась ходить не падая, она хвостиком бегала за братом. Анетт дала дочери с её мягкими светлыми волосами имя королевы Селин, но до самой смерти намеревалась скрывать от детей, что семья их матери была королевского рода.

Королевский род Роан давно был уничтожен. Как там матушка и брат? Каждый раз, вспоминая о семье, оставленной в Триссене, Анетт оставалось лишь молиться.

Если они живы — пусть не слишком страдают. А если ушли в мир иной — пусть однажды им доведётся встретиться там.

Вера в то, что она непременно встретится с теми, по кому так тоскует, осталась для неё теперь единственным утешением.