Любовь... Он часто упоминал об этом.
Невозможно понять, серьёзно он или шутит.
— ...
Ясно одно: Адри на мгновение забыла. Забыла об их отношениях, о том, что нужно герцогу. Это было условием, почему же она об этом не подумала? Связующим звеном в этих отношениях было проклятие.
Проклятие ведьмы.
— И я не обижался на то, что дед меня не любил. Во-первых, моя мать не была человеком. И проклятие пришло от неё.
Выражение лица Юлиуса, говорившего это, было совершенно невозмутимым. Неизвестно, искренне это или наигранно.
— Даже такой незначительный герцог из захолустья нуждается в поддержке и опоре. Моя мать не могла этого дать. Разве что, если бы она внушала людям страх. К тому же в то время была в разгаре охота на ведьм, и королевская семья использовала это.
И Гримальди тоже участвовал.
— Раз нельзя было взять в жёны такую ведьму, дед нашёл другую.
— Сестру госпожи Коннолли?
— Да. Так пришла Элиза Коннолли.
— ...То есть род мачехи — это Коннолли? Не какой-то другой?
На вопрос Адри Юлиус посмотрел на неё с видом: «Ты не знала?», а затем кивнул.
Для севера и юга, далёких друг от друга, было естественно не знать культуру и положение другой стороны. Госпожа Коннолли базировалась в Палессе, а не в Ионаде, и если бы она была новым веянием, то, возможно, было бы не так удивительно. Но назвать Гримальди новым веянием было трудно — это был старинный аристократический род, и графа Гримальди все знали.
«До какой же степени они изолировали этого ребёнка?» — подумал Юлиус и продолжил:
— Нынешний маркиз Коннолли — зять, принятый в семью. В их роду не было мальчиков, которых можно было бы усыновить.
Адри кивнула. Такое часто случалось в аристократических семьях. Спенсер Гримальди думал так же. Только вместо того чтобы брать зятя, он планировал использовать её, чтобы продолжить свой род, а затем, объявив ребёнка дальним родственником, усыновить его.
— Благодаря этому прежний герцог Вудпекер стал единственным в Далкатире, кто нарушил моногамию. Если у короля может быть только одна супруга, то можно ли жениться на ведьме, а затем взять женщину из дома Коннолли?
Юлиус усмехнулся. Дом Коннолли был одним из старейших родов Далкатира.
— Поэтому мою мать скрыли. Ведь женщина из влиятельного рода Далкатира лучше, чем ведьма, которая даже другого вида.
Старшую дочь отдали за зятя, чтобы продолжить род, вторую дочь отправили в Вудпекер. А в королевскую семью отправили племянницу, рождённую сестрой, вышедшей замуж в Велифереру. Хотя дом Коннолли так тесно переплёлся с королевской семьёй только сейчас, он всегда играл свою роль в истории Далкатира. И тогда дом Коннолли, который всегда держал руку на пульсе, постиг кризис. Нельзя всегда быть на вершине. Юлиуса эта ситуация забавляла.
— А если бы... — тут заговорила Адри. — ...если бы мать вашей светлости не скрыли, она бы не была несчастна?
— Какая ты добрая.
Юлиус усмехнулся. Это были типичные человеческие мысли. Если бы этого не случилось, может, такого будущего бы не было. Вот почему говорят о причинно-следственных связях?
— У ведьмы и человека разные образы мыслей. Даже если бы мой отец признал её законной женой, ведьма бы этого не вынесла.
Юлиус поднял голову.
Глубокий вдох — казалось, он сам не всегда чувствует себя человеком. Словно перед ним был другой вид, полностью слившийся с природой.
— Она всегда хотела сбежать.
...Может, он действительно другого вида?
— Ей было противно это маленькое, искусственное, созданное неволей место, которое построил мой отец.
Зато Юлиус любил ту оранжерею.
Это было единственное место, где он мог нормально дышать и жить.
Если бы не она, он, возможно, не смог бы так легко выносить жизнь в Вудпекере.
— Но не каждый день она была в отчаянии или в плохом настроении. У неё были и счастливые дни. В такие дни она рассказывала мне всякие истории. О красоте леса, о мудрости, о песнях.
— О песнях?
— Ага, странные песни. Море из песка, метафизическая сирень, дождь, ломающий кости... что-то вроде того.
Неизвестно что, но Адри согласилась, что это действительно странно.
— Было много странного, но прекрасного. Я тоже с какого-то момента полюбил тот лес. Есть вещи, которые, если долго смотреть, невозможно не полюбить, правда?
— Да. — ответила Адри.
Означало ли это согласие или просто ответ? Хорошо бы, если бы это было согласие. Тогда, если они будут долго вместе, возможно, она и его полюбит.
— Ладно.
Постоянство... Если этим можно чего-то добиться.
— А ты?
— ...Вы спрашиваете о моём детстве?
— О чём угодно, мне всё равно. Просто хочу узнать.
Но даже после этих слов Юлиуса Адри всё ещё выглядела растерянной.
— На самом деле я хотел бы спросить о многом, но боюсь, что это будет для тебя обременительно. Расскажи что хочешь, или какую-нибудь историю из жизни.
— Я никогда никому не рассказывала о себе.
— Вот как? Тогда для меня честь быть первым слушателем.
— ...
— Как ты жила в детстве? С братом вы, кажется, были близки.
— Да. Если бы не он, я бы не выжила.
Сказала Адри, вспоминая своего брата. Теперь он был настолько размыт в памяти, что она не могла его чётко представить. Всплывал только мальчик в рамке, единственное, что у неё осталось.
Брат, который навсегда остался в том возрасте, хотя, если бы он был жив, он, наверное, выглядел бы совсем иначе.
— Если подумать, я, наверное, считаю, что я жива. Младенец сам по себе ничего не может. Кто-то заботился обо мне, когда я была маленькой, поэтому я выросла. Но кто это был, я не знаю.
— У тебя не было кормилицы?
— У меня — нет.
Ответ прозвучал быстрее, чем можно было ожидать.
— Никто не хотел заботиться обо мне. Я была там совершенно лишней.
Выражение лица Адри, когда она это говорила, казалось совершенно невозмутимым, и Юлиус нахмурился.
Димитрий, стоявший за его спиной, тоже. Адри, увидев, что Димитрий всё это время хмурится, удивилась, но, решив не обращать внимания, продолжила:
— Поэтому очень редко...
Сказав это, Адри замолчала.
На её лице было написано: «Стоит ли это говорить?».
Это было всего лишь предположение. Она никому об этом не рассказывала.
— ...я иногда думала, что, возможно, в моём младенчестве, когда я даже глаза не могла как следует открыть, за мной ухаживала мать.
Даже Адриану она об этом не говорила.
— Раз она могла заботиться о младенце, значит, могла кормить грудью. А в то время в усадьбе Гримальди родилось только трое детей. Я, Адриан и...
...Лев.
Поэтому жена Зида смогла стать кормилицей Адриана, а затем и служанкой графини. Она стала служанкой графини отчасти потому, что предыдущая умерла от болезни, но также и потому, что она, войдя в дом как кормилица, успела с ней сильно сблизиться. Да, странная была связь.
— Не могла ли кормилица заботиться о тебе?
— Не знаю.
Адри отрицала.
— Она меня не любила.
— Ты же думаешь, что Лев тоже тебя ненавидит.
— Это, наверное, не просто «думаю».
Это было не просто чувство ненависти. Но Адри, казалось, этого не понимала. Единственное, что успокаивало Юлиуса, — это то, что и Лев не осознавал своих чувств.
И то, что он нашёл Адрину Гримальди до того, как между ними что-то произошло, было огромной удачей. Нет, скорее, это было...
— Когда я немного подросла, когда я уже помню себя, никто особо обо мне не заботился.
...ближе к судьбе.
— В детстве моя комната была рядом с комнатой Адриана, а когда я стала старше, я жила в комнате служанки.
— ...В комнате служанки?
Ребёнок графа жил не в нормальной комнате, даже не в комнате фрейлины, а в комнате служанки?
Его гнев перешёл в изумление.
— Они это просто так оставили?
— Да, я тогда ничего не могла сделать.
— Нет, я не о тебе, я о графе или о графине...
Вряд ли они что-то делали.
Выражение лица Юлиуса стало серьёзным. Её ничему не учили. Ни политике, ни отношениям, ни даже тому, что она должна знать, будучи объектом помолвки, — её вообще ничему не учили.
— Нет.
Единственное, чему её научили, — это фехтованию.
— Ты много пережила, пытаясь выжить там.
Может, и к лучшему, что её научили фехтованию. Её мастерство и техника очень пригодятся ей в жизни. Прежде всего, чтобы разбираться с приставалами... Это хорошо, но он снова начал беспокоиться, не слишком ли часто она подвергается опасности.
Несмотря на серьёзное выражение лица Юлиуса, Адри, казалось, не придавала этому особого значения и просто ответила:
— Да. Хорошо, что я смогла выбраться из Гримальди.
Сказав это, она слегка улыбнулась.
— Хотела сказать что-нибудь хорошее, но ничего хорошего не приходит в голову. Гримальди был ужасен. Я его ненавижу.
— Да, ужасен.
— Поэтому я была рада, когда смогла выбраться.
Увидев, как Димитрий кивает, Адри удивилась, но не стала спрашивать. Она продолжила:
— Почему я не понимала этого в детстве? Если бы я тогда поняла, что это ненормально, я бы, наверное, смогла как-то выбраться и жить сама.
