— Ха-ха-ха! Уха-ха!
Клод от души смеялся. Сколько ещё в жизни будет таких дней?
— Вам так весело? — переспросил Спенсер.
Клод перестал смеяться и посмотрел на графа. На его губах ещё оставалась улыбка.
— Граф, вы такой граф.
Он думал, что всё пойдёт по плану Юлиуса. Когда граф вызвался свидетелем, он был в этом ещё более уверен. Он считал, что, учитывая свои поступки, граф, конечно, послушается Юлиуса. Но нет.
Когда адвокат спросил графа, его ли дочь Адрина Дин, вокруг Клода раздались возгласы удивления. Аристократы постарше, глядя на лицо Ади, вспоминали кого-то.
Слышалось: «Действительно, похожа».
Говорили, конечно, об Иветт Гримальди. Клод, увидев графиню, тоже сразу подумал, что она вылитая Адрина Гримальди.
— Я думал, раз он выступил свидетелем, значит, на стороне Вудпекера, — сказал Клод, барабаня пальцами по подлокотнику. — На его месте я бы тоже послушался Юлиуса.
— Поэтому вы и подписали тот договор, ваше высочество?
— Я только и делал, что бегал.
Так и есть. Клод бегал от Юлиуса, назначая лишние встречи. Юлиус тоже это знал. То, что после того, как его всё же поймали, он без лишних слов потребовал подписать договор, было снисхождением к кузену.
Клод часто думал об этом. Если бы его отец стал не королём, а герцогом Вудпекером, а он сам — не наследным принцем, а наследником герцога, а Юлиус был бы на его месте, был бы Далкатир другим?
Мужчина, стоящий перед ним, сделал его отца королём. До тех пор он думал, что Гримальди очень полезны для королевской семьи. Но, возможно, это было ошибкой. Впрочем, это были бесполезные размышления.
— В конце концов вы сделаете герцога великим герцогом?
— Так написано в договоре.
— Это навредит Далкатиру.
Он знал. Как никто другой, Клод знал это лучше всех. Юлиус опасен. Слишком выдающийся человек с слишком большими землями, которого многие любят.
— Есть много примеров, когда герцогства поглощали королевства, ваше высочество.
— Значит, такова судьба этой страны. — ответил Клод.
Лицо графа застыло. Он ожидал услышать, что тот не допустит этого, но ответ был неожиданным.
— Он сказал, что не сделает этого, пока я жив.
— А о ваших потомках вы не думаете?
— Это их дело.
Сказав это, Клод поднял бокал. Сквозь тонкое стекло виднелись его пальцы. Лицо было усталым, но в руке, сжимавшей бокал, чувствовалась враждебность. Словно он не хотел этого разговора.
— Кто знает? Может, появится такой, как вы, и спасёт королевскую семью.
Граф ответил улыбкой. Но уголки его губ застыли. Даже если он не хотел, он ощущал чувства графа.
— Вы сожалеете? — спросил Клод.
— Тогда — нет.
Раз он сказал «тогда», значит, сейчас, наверное, сожалеет. Клод поставил бокал на стол и кончиками пальцев провёл по его краю. Отпечатки пальцев на стекле раздражали. Но ещё больше раздражали действия графа.
— Граф, — сказал Клод.
Казалось, воздух застыл. Клод перевёл взгляд в окно, а затем снова вернул. Может, потому что окно было закрыто. Убрав руку от бокала, он опёрся подбородком и сказал:
— Мне многое интересно.
Взгляд Клода медленно скользнул по графу. Опущенные глаза Спенсера, казалось, смотрели на него свысока. Да, с детства он был таким. Ему нравилась эта надменность, ему нравилось долгое время, проведённое с этим человеком, и он даже думал, как было бы хорошо, если бы он был его отцом.
Но сейчас его поступки казались безрассудными.
— Зачем ты сказал, что Адрина не твоя дочь?
— Я хочу, чтобы она осталась преступницей.
Клод посмотрел на него с недоумением.
— У меня есть запасной вариант, — сказал Спенсер.
Вопрос был решён.
— ...Как в прошлый раз.
Как тогда, когда он не знал, что Адрина женщина. Как в тот день, когда узнал, что она не Адриан Гримальди.
— Ты хочешь инсценировать её смерть и увезти в свои земли?
Безжалостный человек.
— Зачем ты так стараешься?
— Потому что она — последняя из Гримальди.
— Последняя...
Клод слегка склонил голову. Он усмехнулся и спросил:
— Как?
— Вы слышали, что я сделал, когда создавал нынешнего короля? — спросил Спенсер.
Он не только слышал. Будучи ребёнком, он смутно помнил.
— Это не в первый раз.
— ...
— Все мои братья тоже мертвы.
Это можно было понять как признание в убийстве. Спенсер Гримальди действовал рационально, но иногда казалось, что он теряет границы этой рациональности. Как ненормальный, притворяющийся адекватным.
Граф считал Юлиуса самой большой угрозой, но Клод думал иначе. Нынешний граф был опаснее, чем Юлиус или будущий великий герцог.
Когда Клод уже открыл рот, чтобы что-то сказать, раздался стук в дверь. Оба повернулись к двери. После двух ударов, не дожидаясь ответа, её открыли.
Вошел слуга. Увидев Спенсера, он слегка склонил голову и тихо подошёл к Клоду. Прикрыв рот рукой, он что-то прошептал ему на ухо. Клод прищурился.
Спенсер, заметив эту едва уловимую перемену, посмотрел на слугу, который, закончив, отступил, поклонился и вышел.
Неизвестно, из какого он рода, но он был довольно нагл.
— Ты знаешь? — спросил Клод, как только слуга вышел. — Ты мой отрицательный пример. Показываешь, что бывает, когда поступаешь плохо.
— ...
— Поэтому я никогда не стану таким, как ты.
Станет ли он таким, или не сможет стать, никто не знает. Спенсер думал, что, конечно, второе.
— Я не хочу глупо погибать.
Они смотрели друг на друга с усмешкой.
— Да, как скажете.
Спенсер, не обращая внимания на слова Клода, пригубил вино. Тонкие края бокала коснулись его губ и отстранились.
— Граф, — Клод, глядя на это, усмехнулся. — Говорят, Иветт Гримальди приехала в Палессу.
Лицо графа расслабилось. Слова Клода дошли до него, но, казалось, он не понимал их значения. Его глаза заметались, словно не зная, куда смотреть, а затем, пережёвывая слова, он застыл.
— Говорят, она в резиденции Юлиуса.
— Моя жена...
— Ты не знал?
Лицо графа похолодело.
Клод улыбнулся.
Иветт Гримальди — единственная слабость графа.
* * *
Тюрьма, куда она вернулась, была слишком роскошной, чтобы называть её местом заключения.
Под крохотным окном висела картина с пейзажем. Не маленькая, а огромная, занимавшая половину стены.
На противоположных стенах висели гобелены. На одном был изображён придворный бал, на другом — рыцарь и дама. Рыцарский роман? Наверное, там была какая-то история, но Адри не знала.
На двери повесили зеркало. Всё равно на ней была тюремная роба, зачем зеркало? Она редко смотрелась в него, и это было непривычно.
Кровать увеличилась, её застелили бархатным бельём. Пора бы и люстру на потолок, но, видимо, до этого не дошли, и поставили пять подсвечников, украшенных драгоценными камнями. От одного в комнате было светло, а от пяти — тем более.
Адри перевела взгляд. Видимо, тумбочку принести не смогли, и рядом с кроватью поставили огромный горшок с экзотическим растением. В нём был целый букет цветов. Если ещё немного преувеличить, от запаха можно было задохнуться.
Но самым смешным было другое.
Адри забралась на кровать. На стене, рядом с гобеленом, висел портрет. Портрет повзрослевшего Юлиуса Вудпекера, неизвестно когда написанный. Для портрета нужно много времени, а Юлиус всё время был занят и никогда не позировал. Но портрет был точен, словно писали не по воображению.
Адри провела пальцем по картине. Рыжие волосы, глаза, щёки, губы. И без прикрас — идеальное лицо.
Зачем он повесил в тюрьме свой портрет? Всё здесь было странным. И шёлковая роба тоже.
Ади, улыбавшаяся, глядя на лицо Юлиуса, вдруг перестала.
Однажды, только один раз, их с Адрианом рисовали вместе. Будучи близнецами, в детстве они были очень похожи. Тогда она так и думала.
А сейчас?
Если бы он был жив...
— ...
Было бы иначе? Ведь женщина и мужчина отличаются? Был бы он более крепким и высоким? Неизвестно. Она то представляла его будущее, то отвлекалась от этих мыслей. В суете забываешь, но иногда что-то может болезненно всплыть.
Сегодня был такой день.
Потому что увидела её.
Вспомнилось.
