Белое небо стало мутно-серым. Тяжёлые тучи нависли низко, свет едва пробивался. Даже солнечные лучи, изредка прорывавшиеся, не могли преодолеть облака.
В ветре чувствовалась влага. Листья деревьев вокруг сильно раскачивались, тучи, затянувшие небо, не стояли на месте. Вдалеке низко и протяжно прокатился гром, и вскоре наступила темнота. Крупные капли дождя сначала забарабанили по окнам, а затем ритм стал ровным. Шум ливня наполнил комнату.
Иветт Гримальди сидела с прямой спиной.
Хотя горели свечи, в гостиной, как и снаружи, было прохладно.
Димитрий медленно разлил чай. Встретившиеся взгляды, казалось, хотели что-то сказать, но разговор не начинался. Пар от чая согревал прохладный воздух. Но тут же исчезал.
Поставив чашку на стол, Димитрий отступил на два шага. Аромат белых роз в вазе на столе и чая тяжело оседал в комнате. Шум дождя нарушал тишину. Казалось, что именно он мешает начать разговор.
— Вы проделали долгий путь, — первым заговорил Юлиус.
Он поднял чашку и, показывая, что всё в порядке, первым отпил чай. Только тогда Иветт взяла свою.
— Вы давно не были в Палессе?
— Да.
Отпив глоток, Иветт поставила чашку и сказала:
— С тех пор как я уехала в Гримальди, я не появлялась в свете.
— Это так. И это меня удивляет. Даже если не в Палессе, можно было бы показаться в Ионаде.
Палесса далеко от Гримальди, но Ионад находится севернее, и северным аристократам удобнее его посещать. Южанам, наоборот, требуется больше времени, поэтому, если нет крайней необходимости, они предпочитают оставаться в Палессе, а не добираться в Ионад.
— Были причины, по которым я не могла этого сделать. Например...
Остановил ли её граф?
Чтобы изолировать жену?
Но это не объяснение. Зачем её изолировать? Если хотел защитить, то от чего? Ссылаться на опасность из-за его многочисленных преступлений не имеет смысла.
Наоборот, оставаться взаперти в Гримальди было опаснее, чем в таком открытом месте, как Ионад. Ведь чужие взгляды — это и защита.
— Я была нездорова.
— ...Понятно.
Она не хотела говорить. Впрочем, это не было тем, что его действительно интересовало. Ему нужен был ответ о проклятии, о котором граф говорил Адри.
— Тогда не могли бы вы ответить на это? — спросил Юлиус.
Тон его был таким, будто само существование Адрины было предопределено проклятием.
— О том проклятии, о котором говорят в Гримальди.
Что же это такое?
Юлиус тоже пытался наводить справки. Он думал, раз род Гримальди древний, то и история проклятия должна передаваться из уст в уста. Но, как оказалось, происхождение проклятия было не таким уж давним.
— Я часто слышал, что на Гримальди пало проклятие, но это недавняя история. Раньше о проклятии не упоминали. Впрочем, это понятно. Проклятие — это позор рода, не так ли?
Возможно, в самом Гримальди оно передавалось и дольше, но...
— Я думал, кто же распустил слух о проклятии Гримальди, и оказалось...
Люди узнали о нём меньше тридцати лет назад.
— ...что его распространил сам граф Спенсер Гримальди.
Даже на слова Юлиуса Иветт не шелохнулась. Она, в отличие от Спенсера, казалась способной на сострадание, но иногда была совершенно безучастна.
Это было зло.
— Зачем? — спросил Юлиус.
Что же такого сделала Адрина Гримальди, что с ней так обращались?
— Зачем вы так поступили?
Ради чего вы, родив её, так мучили?
— Ради чего?
— И вы, ваша светлость, — заговорила Иветт. Но тут же замолчала.
Юлиус не торопил, ожидая. Лето прошло, приближалась осень, и в гостиной стало прохладно. Мраморный пол холодил ноги, всё в комнате, казалось, тяжелело.
Между ними повис холод.
— Я слышала, что на вас тоже пало проклятие, — сказала Иветт.
— Да, это так, — ответил Юлиус. — Моё проклятие от матери.
Он снова поднял чашку.
— Проклятие, которое не даёт расти.
Сказав это, он отпил чай. Чай остыл быстрее, чем он думал. Пора было разжигать камин.
— Я не понимал, зачем она наложила такое проклятие. Не стареть, не меняться, вечно оставаться ребёнком. Кто-то, возможно, мечтает о такой жизни. Но...
Шло время, и он начал понимать. Что никто не относился к нему серьёзно, когда он выглядел как ребёнок.
Что его считали господином, но обращались как с маленьким. Что его мнение игнорировали, к нему относились пренебрежительно, как к тому, кто не ещё ничего не ведает. И, зная, что у него не будет наследника, ему никто не предлагал поддержки. Ведь у аристократа без наследника нет будущего.
Юлиус усмехнулся.
— Ведьмы, должно быть, хорошо это знают. Им, наверное, часто приходилось видеть, как те, кого они любят, умирают, не дождавшись их взросления. Но я вижу, что вы выросли прекрасным человеком.
— Да. По какой-то причине я иногда рос.
Сказав это, Юлиус поставил чашку. Затем посмотрел на Иветт. Она всё ещё сидела с высокомерным видом, глядя на него свысока. В ней угадывались черты Адрины.
— Итак, что же за проклятие в Гримальди?
— В Гримальди издавна ходило поверье, что если рождаются близнецы, это разрушит род, — сказала Иветт, приподняв уголки губ.
Это было слишком слабо для смеха, и в этой улыбке чувствовалось что-то ещё. В глазах её была глубокая усталость.
— Это были смутные слухи, передаваемые из уст в уста, — сказала она, словно вспоминать было тяжело. — Близнецы рождались и раньше, но в родословной они не оставались. Только пара строк. Потому что их убивали сразу после рождения.
Сказав это, Иветт посмотрела в окно. Капли дождя, барабанившие по стеклу, превратились в сплошной поток, и даже улицы не было видно. Днём было темно, как ночью, и в сером небе сверкнула молния.
— Но я не смогла этого сделать.
Резкий порыв ветра принёс холодный воздух. Пахло дождём. Иветт снова повернулась к Юлиусу.
— Я с самого начала не верила в проклятия.
Юлиус молча смотрел на неё. Лицо Иветт, до этого бесстрастное, начало искажаться.
— Первой умерла повитуха.
Какая сила была у этих слухов, потускневших за долгие годы? Иветт сначала так не считала.
— Затем моя мать.
Но постепенно...
— Дворецкий, который долгие годы служил Гримальди.
Люди, которых она знала, один за другим попадали в объятия богини смерти.
— ...Тот, кто заботился о моём ребёнке.
Граф винил детей.
— Моя служанка, которая приехала со мной.
Она не слушала, когда он говорил, что лучше бы их отослать. Она до сих пор жалеет об этом. Но граф...
— И мой сын, Адриан.
...сказал, что всё это было, чтобы их защитить.
— Все умерли.
— Они умерли от того, что соприкасались с Адриной?
— Да.
Глядя на решительное лицо Иветт, Юлиус насмешливо улыбнулся. Приподнятые брови выражали неверие в услышанное. От этой насмешки, которую не нужно было скрывать, взгляд Иветт дрогнул.
— ...Похоже на совпадение.
— Было бы хорошо, если бы это было так, — сказала она с уверенным лицом. — В конце концов, то же самое случилось и с Львом Зидом.
Тот сам себя уничтожил. Это было хорошо. Если бы нет, Юлиус бы его уничтожил. На самом деле, и так всё было слишком просто. Ему хотелось большего возмездия для молочного брата Адри.
— Она — символ разрушения, ваша светлость.
Юлиус глядел на Иветт, смотревшую на него прямым взглядом. В её глазах была уверенность, словно она держала в руках все истины мира, непоколебимая вера. Словно ничто не могло её переубедить.
— Подумайте о пожаре в Вудпекере.
Это была не Адрина. Это дело рук Маколифа. Нельзя было винить Адрину в том, что другие люди, которых она не могла контролировать, поступили так.
— Если вы будете держать её рядом из жалости, вы умрёте.
Юлиус снова усмехнулся. Иветт вздрогнула и нахмурилась. Судя по его пренебрежительной улыбке, он не верил её словам.
На самом деле, он не верил им полностью. Но вероятность была.
Юлиус, молча смотревший в окно, вспомнил время после встречи с Ади. В Гримальди много людей умерло, но в Палессе и Вудпекере такого не случалось. Нельзя сказать, что ущерба не было совсем, но он ограничивался Львом или виконтом.
Адрина никому не причинила вреда. Изменился только Юлиус.
Если проклятие, наложенное на Юлиуса, — это застой, то проклятие, наложенное на Адрину, — разрушение. Если оно достаточно сильно, чтобы убить кого-то или уничтожить целый род, то оно несёт в себе великие перемены. Разрушить такой древний род, как Гримальди, значит обладать силой, способной изменить судьбы многих.
Юлиус повернулся к Иветт.
— Неужели? — сказал он.
Если такая сила существует...
...это же чувства, разве нет?
...она может повлиять на проклятие, которое он получил от ведьмы.
Как лечат яд ядом, так и проклятие может встретиться с проклятием.
— Сударыня, — сказал Юлиус.
Если застой и перемены встретятся...
— Я хотел бы услышать подробнее об этом символе разрушения — о проклятии.
Погасят ли они друг друга?
