Контент удален!

Если бы ребёнок, которого привёл Седрик, был подобранным на улице простолюдином-сиротой, императрица не слишком бы беспокоилась. Если бы это была хоть какая-то девочка из другого дома, она могла бы вмешаться и уладить дело.

Но, как назло, это была дочь той самой Мираилы. Соваться в это не хотелось.

«Не то чтобы это было невозможно, но…»

Ненавидеть мать — не значит ненавидеть её маленькую дочь, это было бы неправильно, но по правде говоря, не хотелось. Разве всегда удавалось не влезать в грязные дела?

И кроме того, сама мысль о том, что племянник, которого она почти вырастила сама, интересуется такой девочкой, была неприятна.

Словно понимая её чувства, Седрик почтительно склонил голову.

— Простите. Я понимаю ваше беспокойство.

— Седрик…

— Это не необдуманная жалость. Я возьму на себя полную ответственность.

Императрица улыбнулась его взрослой серьёзности. Конечно, Седрика хорошо учили ответственности, но, казалось, он ещё не осознавал всей её тяжести.

— Раз ты так говоришь, я не буду препятствовать тому, чтобы ты заботился о ней или иногда приглашал её поиграть, но…

Она хотела сказать, что завтра утром её придётся вернуть.

В этот момент раздался стук в дверь гостиной. Императрица и Седрик обернулись.

Когда разрешили войти, слуга из главного дворца вошёл и почтительно склонил голову. Императрица спросила сухо:

— В чём дело?

— Его Величество Император разрешил наследнику Эфрона аудиенцию.

Седрик, словно ждал этого, вскочил с дивана. Императрица с удивлением посмотрела на него.

— В такой час ты подал прошение об аудиенции?

— Да. Маркиза Розан не похожа на ту, что успокоится просто так.

Императрица прищурилась. Если не прибегать к её помощи и давлению, то вмешательство императора — самый мирный способ решить проблему. Императору приструнить Мираилу — это, можно сказать, их «семейное дело», так что ни политических проблем, ни скандала в свете не будет.

Удивительно, что Седрик сразу это понял и предпринял шаги.

— Ты сможешь убедить Грегора?

— Попробую.

Седрик глубоко вздохнул и поправил одежду. Затем поклонился императрице с извинениями:

— Я ненадолго отлучусь. Извините, что побеспокоил вас в такой поздний час, да ещё и просьбой.

— Ничего страшного.

Императрица ответила так, но в сердце почувствовала горечь. Отчасти из-за того, что он не попросил помощи у неё, отчасти потому, что мальчик, которого она растила, незаметно выпорхнул из гнезда.

Седрик вслед за слугой направился прямо в покои императора. У главных ворот дворца императрицы виконтесса Пешер всё ещё преграждала путь Мираиле, так что они незаметно вышли через боковую калитку.

Император Грегор, уже в ночной одежде, что-то читал в кабинете, примыкавшем к спальне, и принял Седрика.

— Входи.

Его простое, улыбчивое лицо было лицом близкого родственника — как и думал Седрик. Что у него на уме — неведомо.

Но для тринадцатилетнего себя этого было достаточно.

Седрик поклонился и заговорил вежливо, но без излишнего трепета:

— Благодарю, что разрешили аудиенцию в столь поздний час, Ваше Величество.

— Час ещё не поздний, а тебе пора бы спать, Сед. Если не будешь высыпаться, не вырастешь.

Он говорил с ним, как добрый дядя по матери, и мягко улыбнулся.

— Впрочем, тебе об этом можно не беспокоиться. Каждый раз, как вижу тебя, ты всё выше. Так что там у тебя за срочное дело?

Спросил он лукаво. Седрик вместо того, чтобы сжать кулаки, слегка напряг пальцы — так он снимал напряжение.

Он уже однажды служил императору Грегору как отцу. Сократить дистанцию и встретиться с ним на короткой ноге было не так уж трудно.

— Дело о юной госпоже дома Розан.

Император, хотя уже должен был получить доклад, посмотрел на Седрика так, словно ничего не знал. Тот склонил голову и сказал:

— Отдайте мне Артезию Розан.

Его губы при этих словах дрогнули. Никто в этом мире не смог бы понять глубины его решимости, вложенной в эти слова.

Император некоторое время молча смотрел на Седрика, потом улыбнулся и погладил подбородок.

— Странно звучит. Насколько я помню, этой девочке всего восемь лет. Для наложницы ты слишком молод, ей тоже рановато.

— Я не о наложнице. Я хочу стать её опекуном.

Седрик это сказал, но сам не думал, что это возможно. В тринадцать лет никто не может быть чьим-то опекуном или попечителем.

Поэтому он добавил:

— Если это невозможно — тогда пусть будет помолвка. С условием, что юная госпожа будет воспитываться в Эфроне.

— …

С лица императора исчезла улыбка, сменившись недоумением.

— Тебе тринадцать лет, Сед.

— Я считаю, что достаточно примеров. Оставлять юную госпожу под властью матери…

Седрик помедлил, но всё же высказал свои истинные чувства:

— Её жалко.

— …

В тринадцать лет он не мог вести политические переговоры, у него не было других условий или причин убедить императора.

Поэтому он решил выложить всё как есть. Это лучше, чем прятаться, хитрить и навлекать на себя подозрения, когда император прочитает его мысли.

Переговоры нужно вести, но лучше делать это по-детски честно. В конце концов, дело касается детей, и император не станет вдаваться в сложные расчёты.

Первая фраза императора была такой же, как у императрицы.

— Если из жалости — это глупость. Что ты вообще знаешь о доме маркиза Розан?

— Я знаю, что маркиза Розан не только морит дочь голодом и бьёт, но даже слуги обращаются с юной госпожой в императорском дворце достаточно плохо, чтобы запугивать её.

Император, видимо, не знал этого — его лицо слегка помрачнело. Но он тут же заговорил, словно желая успокоить Седрика:

— Я разберусь.

— Я, хоть и молод, понимаю, что трудно вмешиваться в воспитание дочери матерью. Думаю, лучше вообще отделить её от матери. К тому же…

— К тому же?

— Юная госпожа Артезия хоть и мала, но умна и прекрасна. Я хочу заботиться о ней.

Седрик сказал это искренне.

Сейчас он мог вернуть ей полноценное детство. Хотел обнимать её, заботиться. Хотел показать ей, что такое счастье без тени, что такое жизнь, которую не нужно преодолевать.

Вырастет ли она такой и выберет ли снова его — неизвестно, но это не важно. Ради неё самой он хотел сделать это.

Император Грегор долго смотрел на него.

— Не понимаю.

Пробормотал он, почувствовав в Седрике глубину, никак не соответствующую его возрасту. Он бы ещё понял, если бы тот страдал от лихорадки первой любви, но было не похоже. Восемь лет — не тот возраст, чтобы в неё влюбляться.

Но сама идея помолвки была не лишена смысла. Поскольку Седрик воспитывался во дворце императрицы, сближение дома Эфрон с императрицей и домом Орка было неизбежным. Помолвка с домом Розан могла стать поводом это смягчить.

Учитывая, что дом маркиза Розан в политическом плане — пустышка, это могло послужить и способом ослабить дом Эфрон.

«Неплохо».

Подумал император, глядя на Седрика.