Контент удален!

Завтрак был обильным. На столе стояли мягкий хлеб, масло и три вида джема, а едва Артезия села, как подали грибной суп, салат с сыром, омлет с ветчиной и жареное мясо.

Артезия удивилась, и Ансгар мягко объяснил:

— На Севере, когда едят просто, обычно подают всё сразу. Угощайтесь.

— Да.

Артезия удивилась не тому, что всё подали одновременно, — просто она впервые видела такой обильный завтрак. Она втянула голову в плечи и кивнула. И подумала: наверное, это потому, что она гостья.

По утрам мясо или ветчину ел только её брат, а мама часто заканчивала завтрак половиной тарелки салата.

«Так много есть нельзя», — подумала Артезия, но всё же осторожно отхлебнула грибного супа. Он был густым и очень вкусным.

Артезия попробовала омлет и жареное мясо. Она проголодалась, и всё было так вкусно, что она хотела только попробовать — но тарелка быстро опустела больше чем наполовину.

Только когда наелась до отвала, Артезия спохватилась. Она и не знала, что может столько съесть. Но чувство сытости было удивительно приятным.

— Фух.

Но ведь это угощение для гостей — значит, ничего страшного.

Ансгар, с довольным видом наблюдавший за Артезией, которая украдкой оглядывалась, налил ей воды. Артезия взяла кружку обеими руками и с жадностью выпила. Показалось, что даже тело стало прохладнее.

Затем её проводили в ванную. Артезия не очень удивилась. Когда мама ночевала не дома, она обычно мылась перед возвращением, да и для императора — почти единственного гостя, который к ним заезжал, — часто готовили воду.

Ванная здесь была не особенно красивее той, к которой привыкла Артезия. Скорее, наоборот, попроще, без особой роскоши.

Но когда она опустила палец в воду, та оказалась ни горячей, ни холодной — тёплой, как раз в самый раз. Артезию охватило блаженство.

В этот момент дверь ванной открылась. Вошла служанка в лёгком платье и, слегка склонив голову, сказала:

— Я помогу вам.

— Ах, не надо. Я сама могу мыться.

Артезия слегка замялась, но ответила так.

Она и правда умела мыться одна. Иногда мать купала её, но чаще её поручали служанкам Мираилы; а те, кто прислуживал знатным дамам, не слишком жаловали возиться с детьми.

Поэтому Артезия быстро научилась мыться одна. У неё почти не осталось хороших воспоминаний о купании с чьей-то помощью. Лучше уж самой плескать на себя тёплую воду, разбавляя горячую, чем терпеть, когда её поливали с головы или грубо тёрли мылом.

— В незнакомой ванной вам будет неудобно. И голову надо помыть.

Мари, служанка, получившая от Ансгара наказ успокоить девочку, говорила мягким голосом.

Девочке всего восемь лет. Даже если её научили мыться одной, это всё равно не заменит присмотра взрослого. Слышала, что она дочь маркиза, но волосы спутаны, выглядит какой-то неопрятной — видимо, дело в этом.

Артезия на мгновение поморщилась, но хорошо знала: раз «взрослые» решили, ей не дают выбора. Кем бы ни был этот взрослый — служанкой или кем другим.

Поэтому она покорно кивнула и сняла мятое платье.

«Боже, сколько же синяков».

Мари мысленно вздохнула. Некоторые следы уже почти исчезали, но свежие рубцы от ударов на предплечьях появились недавно.

Накануне вечером слуги в покоях Седрика много перешёптывались об этой девочке. То, что молодой господин привёл какого-то ребёнка и велел заботиться — ещё куда ни шло. Но проблема в том, что ребёнок оказался дочерью Мираилы.

А Мираила до поздней ночи бушевала перед воротами дворца императрицы и с трудом убралась восвояси. Многие считали, что как бы ни жалко девочку, поступок у господина опрометчивый.

Но Мари, увидев тело Артезии, сразу забыла об этих мыслях.

Детей должны воспитывать родители, но бывают родители, которые хуже, чем их отсутствие. На самом деле Мари не раз сталкивалась с таким.

«Мать — та самая Мираила. Чего ещё ждать?»

Пока она сама не увидела, у неё, как и у других, предубеждение и неприязнь к Мираиле переносились на её дочь. Она думала: зачем молодому господину ввязываться в такие дела? Но теперь, увидев девочку, Мари прониклась к ней ещё большей жалостью.

— Я буду делать всё осторожно. Если будет больно или вода слишком горячая — скажите.

— Да.

Артезия послушно ответила.

— Со мной можно говорить свободно. Я всего лишь служанка.

— Да…

Но и на такие слова Артезия отвечала лишь покорным согласием.

Мари, обильно намылив маленькое худенькое тело, поняла, что Артезия — тихий и очень терпеливый ребёнок. Даже когда мыльная пена попадала в глаза, она лишь слабо охала и не дёргалась.

— Какая же вы послушная, юная госпожа… Мой сын в свои шесть, стоит пене в глаза попасть, сразу валится на пол и орёт благим матом.

Мари невольно сказала это. Артезия вздрогнула и тихо прошептала:

— Нельзя плакать. Если плакать — всем будет неудобно.

— «Всем»? Кому это?

— Служанкам, дворецкому…

— Кто вам такое сказал?

— Все… говорят, что я доставляю неудобства. Поэтому я должна вести себя тихо. Как будто меня нет.

Артезия сказала это детским голосом. Мари, которая мыла ей голову, замерла.

«Всем неудобно — веди себя тихо, как будто тебя нет»? Неужели это говорили маленькому восьмилетнему ребёнку? И не один раз — пока она не стала повторять это как должное?

У Мари защемило сердце. Но она всего лишь служанка и не может говорить лишнего. Она постаралась взять себя в руки и сказала ласково:

— Мне не неудобно. И нашему дворецкий, наверное, тоже не будет.

Артезия подняла на неё свои сверкающие голубовато-зелёные глаза. В них читалось сомнение.

Как служанка, возможно, она поступала неправильно, но раз Ансгар велел успокоить девочку, Мари улыбнулась Артезии так же ласково, как своим детям.

— Правда. Так что если вам будет неудобно — говорите.

Артезия не до конца поверила её словам, но снова покорно кивнула. И подумала: «Гостья — это что-то важное».

***

В то утро Седрик был очень занят. Император разрешил — и то хорошо, но нужно ещё поговорить с императрицей и убедить вассалов.

Прежде всего он велел Ансгару заняться ремонтом давно пустовавшего особняка и готовиться к возвращению в Эфрон.

Император обещал удержать Мираилу, но нельзя рассчитывать, что она станет спокойно вести политические расчёты. Однако если уехать на несколько месяцев в Эфрон, даже Мираила немного образумится.

А если объявить о помолвке, нужно представить девочку вассалам.

Когда Седрик сказал об этом, императрица посмотрела на него с недоумением. И почувствовала лёгкое чувство предательства.

Конечно, Седрик ещё молод, но не может не знать, что творится во всём дворце. Он наверняка слышал, что Мираила — любовница императора, и пусть до конца не понимает значения этого слова, но знает, что она ненавидит её. К тому же второй принц Грэхем и не думал скрывать, открыто понося Мираилу у детей на глазах.

И этот мальчик, даже не посоветовавшись с ней, сам попросил у императора помолвки с дочерью той самой Мираилы. Словно она не воспитала его, не было ей за это благодарности. Точь-в-точь.