Глаза Одетты, полные надежды, ясно сияли.
Бастиан медленно открыл глаза, которые прикрыл, и спокойно посмотрел на неё. Одетта, которая смотрела только на него, казалась такой же отчаянной, как тонущий человек. Её хрупкая надежда, за которую она хотела ухватиться, выглядела похожей на боль.
Бастиан рукой, в которой держал мокрое полотенце, обхватил щёку Одетты. Пока они молча смотрели друг на друга, волны мучительной надежды в её зелено-голубых глазах становились всё отчётливее.
«Бастиан», — Одетта поторопила его, назвав по имени, и сократила расстояние между ними.
Глядя на её лицо, выглядевшее одиноким и потерянным, как у брошенного ребёнка, он вспомнил майский полдень, когда пришёл делать предложение. Одетта сидела одна на скамейке в больничном саду, бессмысленно глядя на клумбу с цветущими розами. Отец, ставший инвалидом, и сестра, которая сделала его инвалидом. В тот день, когда ей пришлось нести бремя невыносимой реальности, у этой женщины было такое же выражение лица.
Настоящим виновником того инцидента была Тира.
Правда, которую он наконец узнал, ещё больше усилила его чувство пустоты.
Тот телефонный разговор продолжался до поздней ночи. Обстоятельства драки с отцом, непреднамеренное происшествие и события после него. Испуганная Тира чистосердечно призналась во всём, что касалось аварии. Не было никакого притворства. И то же самое можно было сказать о реакции Одетты, которая скрыла преступление своей сестры.
Бастиан просто молча слушал. Тира, которая продала свою сестру, чтобы получить индульгенцию, вызывала у него отвращение, но в то же время он понимал её.
Тира отчаянно цеплялась за своё. Мой ребёнок. Мой муж. Лесопилка, от которой зависело будущее моей семьи. Сестра была на втором плане, но нельзя было сказать, что у неё не было совсем никакой привязанности к Одетте. Она пыталась защитить Одетту, которая не могла поступить иначе, и даже безудержно плакала, узнав о жертве сестры, которая взяла на себя её вину.
Но это было всего лишь столько. Любовь, которую она не могла поставить выше себя, — возможно, это была самая обычная, нормальная привязанность. Аномальной была, скорее, Одетта.
Бастиан медленно открыл губы, но не сразу смог произнести слова. Он просто молча смотрел на эту несчастную жертву.
Если нет сестры, то ребёнок; после потери ребёнка — собака.
Одетта всё ещё искала алтарь, на котором могла бы принести себя в жертву.
Ответственность. Жертвенность. Преданность.
Вся её жизнь состояла из этого. Как будто только так она могла подтвердить смысл своего существования. Она была женщиной, которая не знала, как жить для себя. Возможно, её просто не научили другому способу жизни. Когда мысль дошла до этого, Бастиан, наконец, понял Одетту.
Если заменить семью на месть, то это была и его жизнь.
Бастиан не смог бы ответить, если бы кто-то спросил его, зачем он должен делать это. Он хорошо знал, что это ненормально. Но в этом мире есть жизни, которые не знают, как жить иначе. И инерцию этой слепой жизни нелегко сломить.
«…Да, ты права», — Наконец ответил Бастиан.
«Это была не Мег», — Бастиан ещё раз подтвердил, глядя Одетте в глаза.
Надежда, что Маргрет вернётся, станет болью.
Но эта боль была последней нитью, которая могла привязать Одетту к нему.
Поэтому Бастиан выбрал второе. Он решил не думать о том, что лучше для Одетты. Он просто следовал своему желанию.
«Я так и знала. Я не могла не узнать Мег», — Одетта улыбнулась. Бастиан ответил молчанием. Где-то между правдой и ложью. Словно скрываясь в туманной дымке.
Шорох рассыпающихся в пепел поленьев проник в тишину.
Успокоившаяся Одетта отодвинулась от Бастиана. В тот же миг его горячие руки обхватили её спину, словно запирая. Она попыталась вырваться, но тщетно.
Бастиан притянул Одетту глубже в свои объятия и снова начал сушить её волосы. Сердцебиение, передающееся через соприкасающиеся груди, пробудило её затуманенное сознание.
Одетта, обессиленная, прислонилась к его крепкой, как стена, груди и прислушалась к стуку их сердец, бьющихся в одном ритме. Прикосновение Бастиана к её волосам было необычно осторожным и нежным. Внезапно осознав это, она горько усмехнулась.
Это пепельное спокойствие, наступившее только после того, как она потеряла всё, вдруг стало невыносимо печальным.
Теперь он понимает, теперь он сочувствует.
Как зеркала, отражающие боль друг друга. Напрасно и бессмысленно.
«…Насчёт ребёнка», — Одетта открыла губы, когда её волосы почти высохли. Рука Бастиана, которая расчёсывала её длинные спутанные волосы пальцами, внезапно остановилась.
«Была ли это девочка? Мне почему-то казалось, что да», — Одетта, которая тихо прислонилась к его плечу, подняла голову.
Бастиан отпустил её волосы и крепко сжал кулак. Когда дрожь в его кончиках пальцев утихла, он наконец смог нормально дышать. Взгляд Бастиана, блуждавший в воздухе, наконец обратился к Одетте, которая смотрела на него ясными глазами.
Бастиан так и не смог рассказать о том, что было за белой тканью.
Ребёнок, умерший, не успев родиться, был невероятно мал. Едва ли имевший человеческую форму. Волосы не выросли, а слабые веки были плотно закрыты. Он был так недоразвит, что даже не имело смысла различать черты лица.
И всё же этот ребёнок продолжал приходить.
В одну ночь с лицом, похожим на Одетту. В другую ночь с лицом, похожим на него. То он был озорным ребёнком, который радостно болтал и играл, то новорождённым, крепко спящим в колыбели, а затем снова становился холодным комочком крови, лежащим в корзине. Куда бы он ни повернулся, чтобы убежать, расстилалось красное поле. Он думал, что это цветы, но, присмотревшись, понял, что это кровь. В конце сна, когда он осознавал это, он чувствовал удушающий запах крови.
Этого кошмара было достаточно, если он оставался только его личным.
Бастиан тихо закрыл глаза и сжал руку на затылке Одетты. Вздох Одетты, которая снова прислонилась к его плечу, тихо просочился в его халат.
«Когда придёт весна, уедем вместе», — Бастиан низко прошептал, снова расчёсывая волосы Одетты.
«Куда?» — Одетта переспросила более спокойным голосом.
«Куда угодно», — Бастиан медленно открыл глаза и уставился в темноту.
Скоро наступит день, когда эта надоевшая жизнь закончится. Тогда бросить всё и уехать будет не так уж и плохо.
Далеко, так далеко, что воспоминания об этом месте не смогут их достать.
Только ты, Одетта, будь рядом.
«В другой город, за границу. Куда ты захочешь, куда угодно», — Бастиан тихо прошептал, сжимая её мягкие волосы.
Пока раздавалось ещё несколько вздохов, ночь становилась всё глубже. И тут голова Одетты безвольно опустилась.
Бастиан поднял Одетту, которая уснула, словно потеряв сознание, и встал. Когда звук шагов, направляющихся к кровати, стих, комната снова погрузилась в тишину, подобную подводному миру.
Дора остановилась на дороге, откуда уже виднелось место встречи. Вздох, вырвавшийся из её губ, рассеялся белым облачком пара.
Таунхаус семьи Трие находился недалеко от парка. Не слишком далеко от таунхауса семьи Клаувиц. Дорога, по которой она всегда ходила до переезда в Арден, внезапно показалась незнакомой, вероятно, из-за её бесконечного беспокойства.
В конце концов, она пришла сюда.
Когда это, наконец, стало реальностью, её сердце начало колотиться.
Графиня Трие попросила о помощи. Суть заключалась в том, чтобы она содействовала в том, чтобы они могли забрать Одетту. Она сказала, что если Бастиан будет упрямиться до конца, император вмешается, а этого не желает и она. Она считала, что тихий отъезд Одетты будет лучшим для них обоих.
Сначала, когда она прочитала письмо, она разозлилась. Она работала на эту семью ещё до того, как Карл Эллис взял к себе внука. Для Доры Бастиан был больше, чем просто хозяином. А тут ей предлагают стать предательницей. Она подумала, что графиня сильно ошибается в людях, но, несмотря на оскорбление, не смогла уничтожить письмо. Возможно, она уже тогда предчувствовала, что настанет такой момент.
Дора глубоко вздохнула и возобновила путь. Она вышла, пообещав вернуться до ужина. У неё не было времени медлить.
Бастиан и Одетта тихо разрушались.
Дора решила принять эту истину, которую нельзя было больше игнорировать.
Одетта всё ещё цеплялась за поиски своей потерянной собаки. А Бастиан изо всех сил пытался полностью уничтожить своего отца. Они блуждали в своих личных адах, а когда наступала ночь, они погружались в молчание, прислонившись друг к другу, а на рассвете снова поворачивали к аду.
Если оставить их так, они оба в конечном итоге разрушатся непоправимо. Единственное желание предотвратить это стёрло её последние колебания.
Графиня Трие хотела встретиться с ней и поговорить лично. Но если она всё же откажется, графиня будет уважать её решение, но просила набраться смелости ради Одетты. Это было решающее слово, которое тронуло Дору.
Добравшись до таунхауса семьи Трие, Дора спокойно позвонила в дверь. Вскоре дверь открылась, и появилась горничная графа.
«Пойдёмте. Графиня ждёт вас», — Она приняла Дору с безупречной вежливостью.
Экономка семьи Клаувиц переступила порог, став гостьей семьи Трие.