Дверь бесшумно открылась. Одетта, стоявшая у окна и смотревшая на луну, вздрогнула и повернула голову.
— Бастиан.
Одетта облегченно улыбнулась и опустила кружевную шаль, которую рефлекторно сжимала в руках.
Бастиан вошел в купе, ничего не ответив. Он всегда был немногословен, но атмосфера отличалась от обычной. Вероятно, из-за его необычайно спокойного взгляда.
— Что-то случилось?
Одетта, внимательно разглядывавшая лицо Бастиана, расширила глаза. На его щеке была небольшая царапина. След, оставленный чем-то острым, вроде ножа или бумаги.
— Ты поранился? Давай я тебе…
— Стой.
Бастиан, положив снятый фрак на край кровати, отдал холодный приказ.
Одетта остановилась, застыв на месте. Пока она пыталась понять ситуацию, Бастиан запер дверь купе. Затем он задернул шторы на всех окнах и снова подошел к Одетте. В одной руке он сжимал скомканный комок бумаги.
Она попыталась назвать его имя, но не смогла вымолвить ни слова. Пока она лишь дрожащими губами приоткрывала рот, Бастиан протянул бумагу, которую держал в руке. Одетта тупо смотрела на нее.
Как странно.
Поезд явно набирал скорость, но Одетта больше ничего не слышала. Даже стук ее бешено бьющегося сердца исчез. Остался только резкий звон в ушах — пи-и-и — от которого в голове гудело.
— Возьми.
Бастиан, открыв плотно закрытые глаза, сам вложил комок бумаги в оцепенелую руку Одетты.
— Посмотри.
— Бастиан…
— Давай же.
Бастиан заставил ее замолчать, даже не повышая голоса. Его глаза, в которых нельзя было прочесть никаких эмоций, были похожи на глубокую, темную бездну.
Одетта медленно опустила расфокусированный взгляд. Бумага в ее руке была знакомой на ощупь. То же самое можно было сказать о шрифте, напечатанном на машинке, и о почерке подписи внизу. Одетта, не разворачивая, уже знала, что это. И как этот документ снова оказался в руках Бастиана.
Раскрылось.
Как только она осознала этот факт, мучения, которые терзали ее сердце, исчезли. Ее тяжелое дыхание, подступившее к горлу, постепенно успокоилось.
Это преступление.
Одетта осознавала это с того момента, как решила заключить сделку с Теодорой Клаусвиц.
Раз она согрешила, то понесет наказание. Она осмелилась надеяться, что этот момент можно отсрочить, но, казалось, ее желание, загаданное в аду, так и не достигло небес. Одетта также прекрасно знала, что не имеет права отчаиваться.
Она должна была смиренно принять расплату за свою ошибку. Но ей было трудно отпустить привязанность к Тире, ребенку, которого она хотела защитить любой ценой.
Как много он знает?
Одетта подняла взгляд, смотревший на кончики пальцев, и посмотрела на Бастиана. Она чувствовала, как горят ее глаза, но слезы не текли.
— Прости.
Монотонные слова извинения нарушили тишину.
Бастиан криво усмехнулся и сделал шаг, сокращая расстояние между ними.
Прости.
Чем больше он пережевывал это слово, которое осталось таким же острым, как порез от ножа, тем явственнее становилась насмешка на его губах.
— Так получилось.
Шурх, — шорох сминаемой бумаги последовал за удивительно спокойным признанием.
Бастиан и на этот раз медленно повторил ее слова.
Так получилось.
Как ребенок, который учит незнакомое слово.
— Что получилось?
Дыхание Бастиана, который с трудом сдерживал гнев, стало прерывистым. Одетта, хотя и отступала, не отводила взгляда. Ее большие глаза все еще имели удивительно чистый блеск.
— Ты ведь даже не посмотрела.
Бастиан преградил путь Одетте, которую загнал к окну с задернутыми шторами.
Он ждал оправданий.
Это ложь. Недоразумение. Я невиновна. Поверь мне.
Он хотел, чтобы она отрицала, даже если это будет трусливой ложью. Тогда он, возможно, смог бы закрыть глаза. Если даже это было трудно, он хотел, чтобы она хотя бы перевела стрелки.
Это все ее вина. Меня обманули. Я жертва.
Бастиан был готов стерпеть любую софистику. Все, что угодно, только не эти чертовы слова: «Прости».
— Еще раз, посмотри как следует.
Бастиан выхватил документы, которые он скомкал, и развернул их перед лицом Одетты. Ее покрасневшие глаза наполнились слезами, но Одетта не плакала. Она не просила прощения, не молила о пощаде. Она просто смотрела на него и тихо прошептала: «Прости». Это было все.
— Почему!
Бастиан закричал, отшвырнув документы, которые уже нельзя было узнать.
— Почему ты стала этой женщине цепной собакой? Почему, скажи мне!
— У меня есть… слабость, которую нельзя раскрывать.
Одетта дрожала всем телом, как от озноба, но старалась говорить спокойно.
Бастиан знал только о том, что эти документы были украдены. Если не все раскрыто, то она могла хотя бы защитить Тиру. Эта слабая надежда была последней опорой Одетты.
— Я та, кто сделал моего отца инвалидом. Это сделала я.
— …Что?
Бастиан свирепо нахмурился. Одетта глубоко вздохнула, словно собираясь с духом.
— Это было в тот день, когда я узнала, что отец тайно встречался с тобой. Я пошла к тебе, чтобы извиниться, но тебя не было. Когда я вернулась домой, пьяный отец крал деньги на жизнь, и завязалась драка, когда я попыталась его остановить.
— И что?
— Я толкнула отца с лестницы. А дальше ты знаешь сам.
— Герцог Дизен, кажется, свидетельствовал, что это был несчастный случай, что он споткнулся на лестнице в пьяном виде.
— Да. Отец, который был в шоке от несчастного случая, не мог толком вспомнить тот день. Поэтому я просто… решила похоронить правду. Я не думала, что к нему вернется память.
Одетта плотно закрыла глаза, чтобы сдержать слезы. Снова посмотрев на Бастиана, она криво, как от плача, усмехнулась.
Было много хороших дней.
Это осознание, пришедшее именно в такой момент, углубляло бессмысленное сожаление.
Теодора Клаусвиц не собирается устраивать скандал.
Если бы она собиралась это сделать, она бы не выбрала такой путь. Но она не из тех, кто действует без цели, поэтому у нее, должно быть, есть другое намерение. Например, разрушить этот брак.
Если так, то для Одетты это было скорее удачей. Если она сможет защитить Тиру и не допустить, чтобы с таким трудом построенная честь Бастиана была запятнана скандалом, то она выполнила свою задачу.
— В конце концов, к отцу вернулась память, и он захотел отправить меня в тюрьму. Он написал письмо с угрозами. И это письмо попало в руки миссис Клаусвиц.
— Как?
— Я не знаю. Все, что я знаю, это то, что так получилось. Миссис Клаусвиц предложила мне сделку: она сохранит этот секрет в обмен на то, что я принесу ей несколько твоих документов, и я согласилась.
— Почему.
— Я не хотела попадать в тюрьму.
Одетта с крайне невозмутимым лицом дала этот наглый ответ.
— Ты не думаешь, что должна была сказать мне?
Бастиан рассмеялся от изумления.
Несчастный случай, который совершила Одетта, не был проблемой. Разве не был ее отец мусором, который продавал свою дочь ради азартных игр? Бастиан мог бы понять, если бы эта женщина совершила умышленное убийство. Непонятно было только одно: выбор Одетты, которая скрыла это и стала шпионкой.
— Мне было страшно, что об этом узнает все больше людей.
Одетта, посмотрев на него влажными глазами, склонила голову.
— Прости.
— Ты действительно думала, что я не смогу остановить такую мелочь?
Бастиан сухо рассмеялся и схватил Одетту за подбородок. Когда он сильно потянул ее, чтобы посмотреть ей в глаза, Одетта тихо застонала.
— Или я для тебя ничего не значил?
Бастиан, подавив Одетту, которая пыталась вырваться, опустил руку и схватил ее за тонкую шею.
— Неважно, раскроется или нет. Ты думала, что все равно сможешь поступать по-своему. Так?
— Бастиан! Пожалуйста…
В глазах Одетты вспыхнул дикий ужас. Бастиан смотрел на ее лицо безжалостным взглядом.
Среди документов, которые украла Одетта, были и те, что хранились в его офисном кабинете. Тот факт, что Бастиан ясно представлял, как эта женщина получила их, делал его пустоту еще глубже.
Ты, чертов идиот, который был так ослеплен женщиной, что не узнал шпионку.
Слова Франца были абсолютно точны.
Если подумать, все было невероятно небрежно, но он попался на эту уловку. Еще более смешным было то, что если бы Теодора Клаусвиц не предъявила украденные документы, он бы никогда не заподозрил эту женщину.
Фактически, так уже было.
В разговоре сегодня утром Томас Мюллер ясно сказал, что Джефф Клаусвиц внезапно начал осторожничать.
Даже когда он подумал, что информация могла утечь, он не подумал об Одетте. Несмотря на то, что она была той, кто явно совершил самые подозрительные действия, находясь рядом. И даже если бы выяснилось, что шпион украл документы из особняка и компании, ничего бы не изменилось.
Он бы верил этой женщине до самого конца. С закрытыми глазами и ушами. Слепо. Он бы предпочел не знать, даже если бы знал.
Потому что я… я любил тебя.
Бастиан горько усмехнулся и отпустил Одетту. Женщина, обхватившая шею, на которой остался красный след от его руки, рухнула на пол. Сквозь ее судорожное дыхание он вспомнил свою мать, о которой забыл на долгие годы.
Прекрасные глаза его матери всегда были опухшими и красными. Из-за слез, которые она проливала по мужу, предавшему ее, и которые никогда не высыхали. Даже когда окружающие советовали ей развестись, она никогда не отступала. Она верила в своего отца и любила его беззаветно. И в конце концов, эта любовь убила ее.
Бастиан уважал свою мать, как источник своего существования, но не испытывал к ней особого сострадания. Жизнь, разрушенная любовью к тому, кто не заслуживал любви. Он, кажется, даже немного презирал ее.
Но в конце концов, я оказался сыном моей матери.
В тот момент, когда он посмотрел на Одетту, которая с трудом подняла голову, Бастиан осознал эту мучительную правду.
Он любил женщину, которая не заслуживала любви.
Как моя мать.
Он верил женщине, которая предала его.
В конце концов, как моя мать.
— Я обязательно заплачу за свои грехи.
Одетта, шатаясь, встала и схватила его за рукав.
— Если нужно в тюрьму, я пойду. Если ты хочешь другого наказания, я приму и его. Только подожди, пока не закончится срок нашего контракта. Тогда Тира закончит школу и станет совершеннолетней, пожалуйста, только до тех пор…
— Закончит школу?
Бастиан отдернул руку Одетты, словно стряхивая грязь.
— Приди в себя, леди Одетта. Ты знаешь, какой ущерб ты нанесла?
— Бастиан…
— Ты действительно думаешь, что я буду разбираться с проблемами твоей семьи, когда ты просрала эти деньги и годы?
Одетта не осмелилась снова протянуть руку, лишь тупо моргая.
Кто я для тебя?
Бастиан, казалось, теперь знал ответ на этот глупый вопрос, который он часто задавал себе.
Никто.
С самого начала и до сих пор. И навсегда.