Под клёном, условленным местом встречи, одиноко стояла пустая жестяная банка.

Одетта поспешно подошла туда. Она внимательно осмотрела окрестности, но бродячих собак нигде не было видно. Этого и следовало ожидать, но всё равно стало немного обидно.

«Если бы не тот мужчина».

Хотя она понимала, что обижаться неуместно, злость на Бастиана всё же не унималась.

«Если бы я пришла сразу после ухода графа Зендерса, возможно, я бы их встретила».

Она не любила искать себе оправдания, но мысли не переставали крутиться в голове.

— Мерзавец, — вырвалось у неё запоздало, словно последняя отдушина. Слова растаяли в унылом ветре, качающем ночной лес.

«Я ни за что не буду плакать из-за этого брака».

К счастью, и в этот раз эта мантра оказалась действенной.

Когда расплывчатый пейзаж вновь обрёл чёткость, Одетта подошла к клёну у начала тропинки. Вычистив сухие листья и скорлупки желудей, катавшиеся внутри жестяной банки, она положила туда принесённую еду.

— Собачка! — позвала Одетта, вставая и отряхивая руки.

Её голос отозвался в глубокой темноте. Где-то вспорхнула испуганная птица, и, когда её хлопанье крыльев стихло, лес снова погрузился в тишину.

Позвав собаку ещё несколько раз, Одетта прислонилась усталым телом к стволу большого дерева. Она соврала, что собирается ненадолго прогуляться по саду, и ей следовало бы поскорее вернуться, но она решила подождать ещё немного. Если оставить еду так, её могут утащить другие звери.

Издалека доносилось пение соловья.

Одетта тихо закрыла глаза и прислушалась. Чистая мелодия, начавшаяся лёгким посвистом — фьюи-фьюи — переходила в череду усложнённых, изысканных звуков.

Мать очень любила соловьёв. После того как она лишилась возможности посещать любые театры, только эта маленькая птичка дарила ей красивую музыку.

«Если бы я родилась заново, я бы хотела стать этой птицей», — сказала мать в ту ночь, когда в последний раз слушала соловьиное пение. — «Просто хочу красиво петь, без страдающего сердца».

«Но разве страдающее сердце не необходимо, чтобы красиво петь? Вы же говорили, что в музыке должно быть сердце», — на эти слова, сказанные Одеттой, когда она закрыла окно, мать слабо улыбнулась.

«Ты всегда слишком много думаешь», — пробормотала она с оттенком непривычного сожаления.

Она, которая с ранних лет приучала Одетту: «Думай». — «Одетта. Любимая моя дочь».

Мать долго смотрела на неё задумчивым взглядом, а затем подняла иссохшую руку и обхватила лицо дочери.

«Если наступит день, когда я больше не смогу тебя защитить, тогда уж лучше живи красивой дурочкой».

Лицо матери, произносившей это странное наставление, увлажнилось от тихо катившихся слёз.

«Прости меня», — прошептала она с глубоким вздохом, казалось, вобравшим в себя всю тяжесть прожитой жизни.

После этих слов мать уснула. А на следующее утро было объявлено о смерти несчастной принцессы Елены.

Это было предательство.

Одетта всему научилась у матери. Как говорить. Как ходить. Как улыбаться. Даже как видеть, слышать и думать.

Когда они настолько обеднели, что не могли позволить себе даже гувернантку, мать взяла обучение в свои руки. Ноги кровоточили от танцев в туфлях не по размеру, суставы пальцев опухали от нажатия на расстроенные клавиши пианино, но от неё не было ни капли снисхождения.

Мать заставляла её учиться, читать книги из библиотеки, и безжалостно хлестала розгой, если Одетта не достигала заданного уровня. Всё ради миража — дня возвращения на «наше» место.

И последним завещанием этого жестокого учителя было «стать дурочкой».

Одетта, дочь, ни разу не ослушавшаяся матери, решила это последнее наставление не исполнять.

Она не собиралась гнаться за тщетной мечтой, которую мать не смогла отпустить до самого конца. Просто не хотела перечеркнуть жизнь, которой была предана все эти годы. Мать в итоге сдалась и ушла. А Одетта — нет.

Так же, как и сейчас, когда она, как и сказал тот мужчина, продала свою жизнь за деньги.

«Когда-нибудь я буду жить на своём месте, своей жизнью, по своим мыслям».

Где именно — было неважно. Ей с самого начала не нужна была чужая слава. Было бы даже лучше, если бы это было место, где можно забыть о своём пустом статусе.

Мечтая о той жизни, что настанет после окончания этого брака, Одетта вновь чувствовала, что может выдержать всё.

Под неумолкающее пение соловья она медленно открыла глаза.

Если бы мать вернулась птицей, она, наверно, отчаянно пела бы, чтобы научить её тому, как стать дурочкой — чему не успела научить перед смертью.

От этой пустой, почти наивной мысли пришла грусть — сладкая и горькая одновременно.

Проверив время, Одетта выпрямилась и глубоко вдохнула.

Возможно, мать была права. Но сожалений у неё не было. Она сделала другой выбор, и теперь должна была сделать его наилучшим. Она не повторит судьбу матери — несчастную жизнь, погребённую под тяжестью прошлого.

Что бы ни случилось, никогда.

— Собачка, — в последний раз позвала она.

Щенок появился из кустов как раз в тот момент, когда Одетта, смирившись, собиралась повернуться. Собаки-матери, которая обычно ходила за ним следом, видно не было.

— Почему ты один? А где твоя мама?

Встревоженная, Одетта подошла ближе, но щенок, поджав хвост, с жалобным скулящим звуком метнулся обратно в лес. Он даже не взглянул на еду.

Одетта не двинулась с места. Щенок вскоре вернулся, заливаясь лаем:

— Тяф-тяф! — будто призывая её следовать за собой.

Одетта беспомощно уставилась на тёмную чащу. Щенок снова бросился в лес.

*.·:·.✧.·:·.*

Приближалась полночь, а Одетта всё ещё не вернулась.

Бастиан, с третьей подряд сигаретой во рту, встал со стула.

Она сказала, что ненадолго выйдет прогуляться по саду. Ловис слышал это лично — сомнений не было. Но с тех пор прошло уже больше двух часов, и это начинало его всерьёз раздражать.

Сбежать из дома назло — поступок несвойственный ей. Неосмотрительный, безответственный и, к тому же, слишком уж предсказуемый жест протеста.

Проверив время, Бастиан подошёл к окну с видом на сад и отдёрнул штору. Когда начался дождь, он не заметил. Теперь он стекал по холодному стеклу, размазывая тусклый свет. Бастиан поспешно вышел на балкон, и в лицо ему ударил прохладный ветер с запахом мокрой земли.

Обречённо вздохнув, он начал быстро собираться, накинув лишь плащ поверх одежды. Времени беспокоиться о прочем не было.

— Я распоряжусь подготовить слуг к поискам.

Ловис с встревоженным лицом подошёл к нему, когда Бастиан спустился в холл.

— Не нужно. Я справлюсь сам, — покачал головой Бастиан.

Он даже не задумался. Требовалось быстрое и тихое решение, чтобы избежать ненужных слухов. Мелкая ссора, примирение — всего лишь будни обычной пары.

— Не волнуйся, Ловис. Я примерно представляю, где она, — соврал он без тени колебания и, не теряя времени, вышел из особняка.

Если бы Одетта оставалась в саду, её уже давно бы нашли. Значит, она ушла подальше. Пляж, который он не раз оглядывал из окна, был пуст, так что лес казался наиболее вероятным направлением.

Придя к этому выводу, Бастиан ускорил шаг. Его шаги звучно отдавались по мокрой лесной тропе, уносясь в темноту.

В ту ночь, когда он в последний раз блуждал по лесу Ардена, тоже шёл дождь. Воспоминания о давних временах, казавшиеся давно забытыми, оживали одно за другим сквозь этот мелкий моросящий дождь.

Он точно засыпал в постели, а проснулся — в глуши. В пижаме, босиком. Голова была пуста, он не понимал, как сюда попал, и лишь когда сознание прояснилось, в груди разлилось бесконечное отчаяние.

«Я сломался».

Он признал это, стоя под холодным дождём в ночной тьме. Признал то, что больше нельзя было отрицать.

Он знал, что по ночам иногда бродит во сне — как призрак. Раньше он упорно это отрицал, скрывал, но теперь это перешло ту черту, за которой больше невозможно было игнорировать.

Именно тогда он стал связывать себе запястья перед сном. Чтобы никто не узнал. Чтобы просто биться в одиночестве — связанным. А утром — проснуться пораньше, чтобы скрыть следы. И спрятать слабость.

После переезда в дом Иллиса такие ночи участились, но Бастиан научился мастерски это скрывать. Лишь однажды он оступился — в то субботнее утро, когда неожиданно проспал, примерно через сезон после начала жизни с дедом.

Дед, встревоженный столь непривычной ситуацией, открыл запертую дверь, чтобы проверить самочувствие внука, и обнаружил его на полу спальни — связанного, как дикого зверя.

Бастиан проснулся от его крика, больше похожего на вопль. Дед в панике развязал верёвки и засыпал его вопросами:

«Кто это сделал? Кто?! Скажи мне! Немедленно!»

«Я сам» — спокойно ответил тогда Бастиан.

Из запястий сочилась кровь, но он едва ли её замечал.

В то утро дед рыдал навзрыд, будто рухнул весь мир. А Бастиан просто молча смотрел на его слёзы.

Ему не стоило просыпать. 

Он сожалел о чём-то, о чём даже не мог говорить вслух.

Дед обыскал всю империю в поисках лучших специалистов по сомнамбулизму, и Бастиан безмолвно принял лечение. Со временем болезнь отступила. А шрамы на запястьях поблекли вместе с годами.

Он ненадолго остановился на краю тропы, соединяющей лес и пляж. Смахнув с лица холодные капли дождя, он будто стёр и старое воспоминание. Теперь в его мыслях осталась только Одетта. Упрямая женщина, которую не удалось найти, даже прочесав все близлежащие лесные тропинки.

Бастиан перевёл дыхание и ускорил шаг.

Даже если она заблудилась, всё происходило на территории поместья. Вероятность серьёзного происшествия была мала — он это знал.

Но всё равно не мог сдержать нарастающее беспокойство. Как и за обеденным столом — он понимал, что Одетта была ни в чём не виновата, но всё равно не мог остановиться.

Мысли о том, что это внутреннее смятение больше не было для него в новинку, внезапно опустошили. Отправную точку найти было легко. Ранняя весенняя ночь, в которой всё ещё чувствовался холод зимы. Тот самый момент, когда женщина, принесённая ему нежеланной удачей, сняла вуаль.

Позднее сожаление о том, что в ту ночь он не забрал деньги и не ушёл, растворялось в тьме.

Тогда она прошла бы мимо, словно женщина на одну ночь. Даже если бы их пути снова пересеклись как у кандидатов на брак, всё было бы иначе. Как бы ни был важен приказ императора, он бы не стал связываться с женщиной, продавшей себя в игорной подворотне.

Женщину, которую он должен был отвергнуть сразу же, он вместо этого впустил в свою жизнь. Ошибка, которую уже нельзя было исправить. Значит, оставалось только довести всё до конца. Идеально, согласно плану.

Бастиан отрезал смятение решимостью. Как тот мальчик когда-то, который связывал себе запястья, чтобы очередная ночь его не погубила.

Он снова начал осматривать боковую тропу, ведущую глубже в лес. И именно тогда, когда подумал, что без помощи ему не обойтись, уловил чьё-то присутствие у тропинки, идущей к обрыву с видом на море.

Он медленно подошёл к дереву, стоявшему у края. И, заметив женщину, съёжившуюся под ним и поглощённую чем-то, глубоко вздохнул.

— Одетта, — он окликнул её по имени, почти шёпотом.

Женщина, испачканная грязью, повернула голову.

Это, без сомнения, была она. Его жена — Одетта.