«Но это правда: я не хочу видеть ваше лицо. И по этой причине прошу вас не присылать фотографию. Дело не в том, что вы мне не нравитесь и я боюсь разочароваться. Это моя личная проблема, пожалуйста, не расстраивайтесь. Просто...»
Демиан замер, не в силах оторвать перо от бумаги после слова «просто», и безучастно смотрел, как расплываются чернила. Он мучительно размышлял, как донести эту мысль, чтобы не обидеть Линтрей и при этом не выдать собственной слабости. Поэтому он зачеркнул «просто» несколькими жирными линиями и продолжил писать.
«...Но если когда-нибудь мне доведется вас навестить, вы покажете мне свое лицо тогда?»
Написав эту строчку, Демиан со всего размаху хлопнул себя ладонью по лицу.
— А, черт! Теннант, я забыл твой совет и ляпнул что-то вроде обещания. Прости. Но я не собираюсь умирать. И, честно говоря, у меня нет никакого желания это обещание выполнять.
Демиан поколебался, стоит ли переписывать письмо начисто, но в конце концов решил оставить как есть. В конце концов, это не такое уж важное обещание, да и выполнять он его не собирается, так почему бы и нет.
«И еще, мне очень жаль, но свою фотографию я вам тоже прислать не могу. Дело не в соображениях секретности. Я солдат, который может погибнуть в любую минуту. Хранить фотографию такого человека — ничего хорошего в этом нет.
Я боюсь, что вы ко мне привяжетесь. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы вы не ждали моих писем. Если от меня не будет ответа на ваше письмо, значит, я погиб. Мне совсем не хочется представлять, как вы бесконечно ждете письма от погибшего человека. Поэтому я хочу довольствоваться тем, что мы обмениваемся с вами всякими пустяками, мелочами из жизни.
Мне вообще не следовало брать ваше письмо. Его должен был получить кто-то другой из солдат.
24 сентября 1878 года. Лейтенант Маккард, которому трудно справляться с вашим любопытством».
Сегодня письмо далось Демиану невероятно тяжело. Уставший, он отправил его и попытался на время забыть об этом, но ответ, на который обычно уходило две недели, удивительным образом пришел уже через девять дней.
Моргнув от удивления, он вскрыл конверт — и его окутал уже знакомый аромат. А затем ему пришлось встретиться лицом к лицу с сокрушительным гневом Линтрей.
«Его величеству лейтенанту Маккарду, королю всех безмозглых на свете!
Вы сказали самую глупую вещь из всех, что я слышала в жизни. Насчет того, что вы не хотите видеть мою фотографию, — я поняла, что у вас, должно быть, есть на то причина, о которой вы не можете сказать, и не обиделась. (Если у вас есть возлюбленная, тогда я, конечно, допустила огромную бестактность.)
Из ваших слов я поняла вот что: вы действительно участвуете в войне, где погибнуть — обычное дело. В таком случае, прошу вас, до того как вы погибнете, общайтесь со мной как можно больше и чаще. Потому что вы мне нравитесь, и мне очень нравится с вами переписываться. Поэтому все последующие письма я буду отправлять международной экспресс-почтой. Надеюсь, вы будете делать так же. Если доставка для вас накладна, можете отправлять с оплатой при получении, я не против.
Но это ваше “хранить фотографию такого человека — ничего хорошего в этом нет” — где еще можно найти такую невероятную глупость?!
Когда я была маленькой, моя мать умерла. От нее осталось лишь несколько личных вещей и несколько фотографий. Сейчас, когда я скучаю по матери, я смотрю на фотографии и вспоминаю ее. Если бы не было фотографий, мне пришлось бы мучительно чувствовать, как черты ее лица постепенно стираются из моей памяти.
Как бы ни было больно, но если выбирать между возможностью видеть лицо хотя бы на фотографии и тем, что и лицо забудется, и чувства сотрутся, я без колебаний выберу первое. Конечно, привязанность к человеку может приносить страдания, но бывает, что именно забвение причиняет еще большую боль.
Так что даже если вы действительно когда-нибудь погибнете и не сможете больше отвечать, я, ожидая ваших писем, которые так и не придут, буду смотреть на вашу фотографию и смогу это вынести. Раз вы сказали, что не хотите мою фотографию, я ее не пришлю. Но вашу фотографию — извольте предоставить немедленно. Я должна непременно узнать, как вы выглядите. Иначе, возможно, уже на следующей неделе я сяду на поезд до Ребе с фотоаппаратом в руках. Да-да. Чтобы воочию увидеть вашу физиономию и заснять ее.
И насчет того, чтобы не привязываться к вам, — простите, но уже поздно. В тот день, когда я получила от вас то письмо, я так волновалась, что не спала всю ночь. Так что если вы погибнете, я буду искренне горевать и рыдать навзрыд. Если вы не хотите видеть меня в таком состоянии, ни в коем случае не погибайте!»
Читая письмо, Демиан чувствовал, как его плечи все больше напрягаются и опускаются. Он не знал ни лица Линтрей, ни ее голоса, но чувствовал, как ее хлесткие упреки впиваются ему в уши. Ее обычно округлый, разборчивый почерк, вероятно, от гнева стал резким, небрежным, с явными следами торопливости. В некоторых местах бумага даже пошла рябью от слишком сильного нажима пера.
Он думал о ней как о сорвиголове, но при этом как о простодушной, не знающей трудностей аристократке. Он и представить не мог, что она способна на такую яростную отповедь. «Его величество»…
«Но есть и строчка, которая мне понравилась. Похоже, вы все-таки планируете когда-нибудь меня навестить? Если вы действительно приедете ко мне, я с радостью и удовольствием вас встречу. Хорошо. Мое лицо вы увидите тогда. Так что, пожалуйста, непременно доберитесь до меня живым и невредимым. Но я, в отличие от вас, лейтенант, не так терпелива, так что фотографию я у вас все равно вытрясу».
«Какая же вы настырная, леди Линтрей...»
«И насчет платка — ваши догадки верны. Я приготовила его для вас заранее, хотела подарить, и тут как раз пришло ваше письмо. Духи, которыми я его побрызгала, — это мои любимые духи, я всегда их использую, когда куда-то выбираюсь. Аромат начинается с душистого горошка и бергамота, переходит в розу и пион и заканчивается белым мускусом».
Он не разбирался в цветах и не знал, что это за ароматы, но, судя по всему, это было сложное сочетание цветочных запахов — можно было просто пропустить это мимо ушей.
«Похоже, вы почувствовали себя словно в цветочном саду, верно? Я, боясь, что весь аромат выветрится за время доставки, вылила на платок чуть ли не треть флакона. Бумажная упаковка даже промокла насквозь. Если вам понадобится еще надушенных платков — только скажите. Я пришлю сколько угодно, так что хватит беречь этот платок и вытирать им руки, с которых капает вода.
30 сентября 1878 года. Линтрей, ждущая фотографию его величества Маккарда.
P.S.! Вместо моей фотографии посылаю вам фото Тимо и щенков!»
При этих словах Демиан заглянул в конверт и обнаружил там одну-единственную фотографию. Он достал ее: на снимке была запечатлена собака породы спаниель с копошащимися вокруг щенками, сбившимися в кучку.
Благодаря этому напряжение, не отпускавшее его во время чтения письма, немного спало. У Демиана возникло ощущение, что если он не напишет ответ немедленно, то рискует погибнуть от рук Линтрей раньше, чем от вражеской пули. Он поспешно схватил перо.
«Леди Линтрей, которая отчитывает меня не хуже учителя!
Прежде всего, прошу прощения. Мне показалось, что если я не извинюсь, вы действительно сядете на поезд, чтобы приехать ко мне. Я не знал, что вы можете так разгневаться. Возлюбленной у меня нет. Причина, по которой я не беру вашу фотографию, совсем другая. Но я и представить не мог, что вы будете так рьяно добиваться моего фото...
Мое беспокойство о вас — истинная правда. И то, что я не хочу, чтобы вы из-за меня страдали, — тоже искренние слова. И мои опасения, что мое следующее письмо может оказаться последним, — это реалистичное беспокойство, с которым вы ничего не сможете поделать. Я лишь хочу, чтобы вы знали: я беспокоюсь о вас не меньше, чем вы обо мне».
И тут Демиана внезапно посетила мысль, что было бы неплохо вот так и погибнуть. Появился человек, который прольет слезы, если он умрет. Линтрей непременно будет плакать о нем. Казалось бы, это должно было бы радовать...
