Они пили чай и тихо разглядывали чертёж места, где будет свадьба.
Бауман ворчал, что Фред норовит построить здание, в котором одна красота, но по его ворчанию сразу было слышно, что всё это — любовь к ученику и гордость за него.
Глядя на чертёж постройки, от которого нельзя было оторвать глаз, Педжин спросил:
— Ну как? Свадьба здесь. Тебе нравится?
— Безупречно.
— Как поставят основание, сразу и сыграем. Это быстро сделают.
— Хорошая мысль.
— Как подумаю, что и вправду будет свадьба, дрожь берёт.
Эйприл кивнула в знак согласия.
Оттого что участь Миллера ещё не решилась, на душе оставалась одна тяжесть, но, если не считать этого, теперь она могла почти целиком сосредоточиться на этой свадьбе.
Эйприл, что смотрела на чертёж и представляла себе готовую постройку, заметила взгляд Педжина, который сидел напротив, подпёрши подбородок, и смотрел на неё, и спросила:
— Тебе уже неинтересен чертёж?
— Уже давно.
— И правда тебе никто, кроме меня, не интересен.
— Я же говорил.
Эйприл протянула руку с браслетом, что сиял бриллиантами:
— Мне это нравится.
— Тебе идёт.
— Так вот это не снимай. Понял?
Педжин, поняв слова Эйприл, медленно поднялся, чтобы снять всё остальное, кроме браслета.
Сплетаясь на кровати, Педжин обнял Эйприл. Почувствовав у себя в объятиях мягкое тело, он испугался, что упустит его. Сколько же времени прошло с тех пор, как он обнимал её вот так, неспешно. Тоска нахлынула с запозданием.
От тоски стало горько, и Педжин сгрёб в кулак ворот Эйприл:
— А я ведь скучал.
В лицо бормочущего так Педжина Эйприл тихо всматривалась.
Его чёрные волосы, на которые она смотрела снизу вверх, были так красивы, что Эйприл намотала на палец упавшую прядь Педжина и заговорила:
— Как самоцвет.
— Это значит, что нравится?
— Это значит, что хочу присвоить.
— Звучит как наивысшая похвала.
На слова Педжина Эйприл тихонько рассмеялась. Педжин поцеловал сузившиеся от смеха глаза той, что смеялась у него в объятиях, и продолжил:
— И всё-таки не понимаю, зачем тебе хотеть присвоить. Я ведь и так весь твой. И волосы, и руки, и сердце.
Слушая его голос, Эйприл погладила Педжина по подбородку. И, притягивая к себе, сказала:
— Это я знаю.
— Ну разумеется.
Похоже, укоризненное лицо Педжина её насмешило: Эйприл на этот раз рассмеялась даже вслух.
* * *
Наутро следующего дня в порт правого острова прибыла чета Миллера.
Через несколько дней у каждого из них было назначено первое судебное заседание.
Чтобы поехать в суд, Эйприл, что проснулась рано утром, не стала будить Педжина и тихо направилась в покои госпожи.
Бауман, вернувшийся в поместье, заметил, что Эйприл всё больше времени проводит в покоях госпожи, и предложил ей взять эту комнату как личное пространство. В том смысле, что раз появилась супружеская спальня, то и место, где ей отдыхать одной, надо иметь отдельно.
Едва Эйприл согласилась, Бауман вместе с Педжином обустроил эту комнату как место отдыха только для неё.
Она сидела на стуле и тихо смотрела на клумбу, что устроил Педжин.
С наступлением июня цветы, что Педжин посадил вначале, совсем отцвели, но ради Эйприл, которая полюбила эту комнату, Педжин посадил заново множество других цветов.
Эйприл тихо смотрела на цветы и унимала сердце, а потом заметила, что за дверью чьи-то шаги приблизились и удалились, и открыла дверь.
На этот звук Педжин, что уходил, остановился и обернулся к ней.
— Что же ты просто уходишь?
На вопрос Эйприл Педжин снова пошёл к ней и ответил:
— Не хотел мешать тебе побыть одной.
— М-м.
— Что?
— Ты снова так самостоятельно, и мне обидно…
Педжин от нелепости долго смеялся, стоя на месте, а потом притянул Эйприл одной рукой за талию и сказал:
— На душе у тебя, наверное, смутно, а я, что рядом, — ещё один Диеус, и поговорить со мной нельзя. Вот я и решил, что тебе нужно побыть одной.
— По-своему причин было немало.
— Ага, до того как я вырасту самостоятельным взрослым мужчиной, ещё лет пятнадцать, так что не тревожься.
— Это… это уже слишком поздно.
— Да, поздно. Но ты ведь знала, что я такой малый? Ничего не поделаешь, терпи.
Педжин дурачился с невозмутимым лицом, но сложное выражение с лица Эйприл всё равно не сходило. Тогда Педжин продолжил:
— Они будут тобой гордиться. Прежние глава рода Рунос и его супруга. И будут благодарны. Ведь ты снова подняла род, который они так любили.
Только тогда Эйприл кивнула и улыбнулась.
Провозившись так с раннего утра, они сели в карету, что шла к зданию суда, где была тюрьма предварительного заключения. И после этого Педжин, чтобы рассмешить Эйприл, без передышки продолжал дурачиться.
— Да нет, правда. У расанских чаек крик другой! Ты не заметила?
Педжин упорствовал, что чайки на двух островах кричат по-разному, и передразнивал их, и Эйприл расхохоталась:
— Что за чушь? Вид ведь один и тот же — как он может отличаться?
— По-моему, это говор. Точно. У нас ведь тоже есть несколько слов не таких, как в Расе.
— Да, они произносят немыслимо. По-моему, первоисточник — правый остров.
— Ага, расанцы думают точно так же. Так что давай упираться друг перед другом. Побеждает тот, у кого голос громче.
— Тогда мы проиграем. Здешние люди ведь и не разговаривают.
— Оттого что холодно и говорить неохота.
— Честно говоря, так и есть.
— Давай зимой не будем выходить из комнаты.
— Да, давай. Из-за снега всё равно не выйдем.
— Ох, до чего суровая страна. И кто вообще здесь обосновался?
— Королевский дом Лайне. То есть нынешний род Диеус.
— Да зачем же вы так, предок?..
Педжин с мучительным лицом обхватил голову руками, и Эйприл расхохоталась.
Оттого что он рядом всё это время дурачился, к зданию суда она подъехала со смехом.
Эйприл сошла с кареты и сказала Педжину:
— Спасибо. У тебя ведь у самого на душе скверно, а ты меня утешаешь.
— У меня на душе? Всё в порядке.
— Раз в порядке, пойдёшь смотреть вместе?
— Это нет.
— Вот видишь. Не ври.
Эйприл отрезала так, а потом раскинула руки — мол, иди сюда.
— Не будешь врать — обниму.
— Не буду, обними…
Педжин сказал это будто бормоча и пошёл в её руки. А потом, сам того не заметив, усмехнулся и сказал:
— Я ведь всю жизнь тебя не одолею?
— Смирись.
— И смиряться нечего. Я с первой нашей встречи это понял и с тех пор так и живу.
— Да, разумно.
— Эйприл.
— Да.
— Давай поскорее сыграем свадьбу.
— С чего вдруг?
— Хочу поскорее. Просто каждый день… хочу убеждаться. В том, что мы супруги.
Педжин сказал это и с сожалением отпустил Эйприл, которой надо было идти. А потом легонько тронул её нос и сказал:
— Но, кстати, «всё в порядке» — не совсем ложь.
— Да?
— Как вижу твоё лицо, всё становится в порядке. Так будет, даже если мир рухнет.
— М-м, когда мир будет рушиться, вряд ли получится, нет?
— Ты и тогда будешь удивительно невозмутима и непременно найдёшь дорогу. А я пойду за тобой.
— А если я поведу по неверной дороге? Если по той, где все погибнут?
— Всё равно та дорога будет справедливой, значит, и хорошо.
Педжин кивнул подбородком за спину Эйприл и продолжил:
— Кто был уверен, что мы победим в войне? И всё же люди пошли за твоим словом. Не поддались смуте, спокойно перешли ущелье.
Эйприл оглянулась и замерла.
В столицу, обращённую войной в руины, понемногу возвращались горожане.
Люди снова продолжали жить. В зданиях, от которых остались одни столбы, продавали фрукты, а кто-то, поставив палатку, гадал.
И на каждом здании, куда вернулись люди из-за ущелья, была повязана белая лента.
Эйприл в конце концов рассмеялась и сказала:
— Наш условный знак узнали все.
— Оттого что ты попросила уходящих за ущелье повязать белые ленты, люди, вернувшиеся в столицу, теперь используют их как знак поддержки тебе. Скажи им, чтобы не вешали. Это ведь наше.
— Уже поздно. Давай просто сменим знак. Мне нравится, когда белых лент видно много. Они ведь тебя спасли.
Ленты в ущелье, что Эйприл видела на обратном пути.
Как можно не любить эти бессчётные, бессчётные ленты?
Эйприл смотрела на ленты, что расцвели цветами на руинах.
Когда она встретилась взглядом с хозяином цветочной лавки, где висела лента, торговец снял шляпу и поклонился.
Эйприл тоже ответила на это приветствие улыбкой.
Педжин сказал:
— Встретишь брата — покажи ему в окно.
— М?
— Оттого что этому малому, кажется, можно втолковать только вот такой ясной… по-настоящему ясной славой.
На бормотание Педжина Эйприл кивнула. К счастью, на его лице, когда он это говорил, была гордость.
Эйприл ещё немного посмотрела на эти ленты и направилась в тюрьму.
Настало время встретиться с Миллером Диеусом.
