Церковь, которую выбрал Педжин, стояла у подножия горы. Это было прекрасное здание, сложенное из красного кирпича.
Церковь была старой, но благодаря заботливым рукам жителей той деревни превосходно сохранилась. Входя в церковь, Эйприл сказала:
— Как ты так быстро нашёл такое место?
Тогда Педжин отозвался тоном, в котором всякий бы заметил бахвальство:
— Разве есть что-нибудь, чего не знает полиция? Я всё знаю.
— Разве? Я и не знала, ведь ты не был здешним полицейским. Хотя теперь да.
Хоть она и поддразнивала, но от прибавленного «хотя теперь да» Педжин слегка улыбнулся. Он поднял глаза на роспись потолка и сказал:
— Я нашёл её давно. Тут поблизости прятался известный вор, и я приезжал его ловить. Тогда я подумал, что хотел бы прийти сюда с тобой, — и вот пришли.
— Вора поймал?
— Не поймал бы — не привёл бы тебя. Опасно ведь.
Отозвавшись так, Педжин указал на глаза Эйприл, полные любопытства, и попенял:
— Расскажу потом, а сейчас интересуйся мной. Не вором.
— А разве интересоваться вором — не значит интересоваться тобой?
— Я так не считаю, я мелочный.
Церковь, куда они так вошли, была убрана скромно.
Торговля с Расой прервалась, и весенних цветов было не привезти, так что единственными цветами, какие можно было достать, были дикие, что упорно выживают и зимой. И всё же, глядя, как всё украшено этими дикими цветами, чувствовалось, что Педжин, при всей занятости, приложил немало старания.
Среди зимних диких цветов правого острова был вид жасмина, и в церкви стоял жасминовый запах. В церкви, полной белых цветов и ещё не раскрывшихся бледно-розовых бутонов, священник возгласил их брак и завершил молитву, возвещающую об этом Богу.
Став так вполне супругами, оба не смогли сразу вернуться в дом Рунос и, жалея расставаться с этим часом, остались на скамье перед церковью. Хотелось хоть недолго побыть в неспешности, отмечая, что они стали супругами.
Оба принесли бутылку «Кнока» и наполнили бокалы. Педжин чокнулся и сказал:
— Поздравляю со свадьбой.
— И тебя.
И оба, глядя друг на друга, тихонько рассмеялись.
С началом апреля в горах время от времени слышался звук, с каким тающий лёд откалывается большими глыбами. А если вслушаться, начинало доноситься и совсем тихое журчание ручья.
— Весна.
Когда Эйприл это пробормотала, Педжин фыркнул:
— Зима это, какая весна. До сих пор чуть что — снег идёт.
— Слишком высокие у тебя мерки для весны.
— Нет, это у здешних низкие.
— Ты ведь будешь тут жить. Может, будешь жить по здешним меркам?
— Я мечтаю стать человеком, который меняет мерки.
Пока они так болтали о чём попало и препирались, не желая уступить друг другу ни слова, Педжин вдруг вздохнул. И, взяв Эйприл за руку, положил её себе под локоть и сказал:
— А что, если мы и стариками будем вот так? Каждый день ссориться.
От этих слов Эйприл тоже представила себя старухой и сама того не заметив рассмеялась:
— Кажется, ни ты, ни я не изменимся. Как ни думай.
— И так и будем ссориться?
— Да.
— Что ж, это и есть мы.
Педжин сказал это будто сетуя, но, воображая это, он, видно, улыбался и не мог опустить уголков губ. А потом снова посмотрел на кольцо на своей руке и на кольцо на руке Эйприл и сказал:
— Теперь мы и вправду супруги.
Лицо у него было такое сияющее, что и Эйприл, глядя на него, в конце концов расхохоталась. Из церкви, двери которой были распахнуты, донёсся запах жасмина и окутал их обоих.
Педжин сказал:
— Признавать не хочется, но на этот раз ты права.
— В чём права?
— Придётся мне сменить мерки. Ведь впредь, если меня спросят, что такое весна, я, похоже, буду вспоминать сегодняшний день.
От довольного голоса Педжина Эйприл ненадолго на него посмотрела и кивнула:
— Да, и я так же.
* * *
Горожане герцогства, оставшиеся в Расе, изо всех сил старались избежать обхождения как с гражданами второго разряда. Они отчаянно просили о помощи дворян родом из герцогства, которых пока считали гражданами первого разряда, но тем и самих себя спасти было трудно, и горожанам они не помогали.
Супруги Миллер и Хайди, обосновавшиеся в курортном городе империи Раса, какое-то время жили затворниками, избегая чужих глаз.
Дом, который они купили, был флигелем, которым пользовался влиятельный род тех мест: рядом было тихое море, а в саду росли разные плодовые деревья.
Можно было и не выходить из дома. Одна погода была для людей герцогства благословением. Миллер издали смотрел на детей, которые с раскрасневшимися щеками радостно собирали фрукты.
И тут он заметил Хайди, собравшуюся уходить, и спросил:
— Сегодня опять уходишь?
— А, да.
Хайди со смущённым лицом откинула волосы.
Она поддерживала близкие отношения с детьми главы рода, который продал им этот флигель. Там были два сына и младшая дочь, и старший сын был ровесником Хайди. Хайди часто с ними троими проводила время, а когда встречались парами, с ней бывал и Миллер.
Раз сегодня она собралась одна, значит, по крайней мере это не встреча парами. Миллер сам того не заметив спросил:
— Со всеми тремя встречаешься?
— Нет, сегодня Джулия не сможет прийти.
То есть общество будет из двух мужчин. Хайди продолжила:
— Говорят, придут и другие друзья.
— …
— Ты ведь понимаешь, Миллер? Если Его Величество вздумает переменить решение, неизвестно, когда и нас низведут до граждан второго разряда. И лучший способ этого не допустить — как можно больше сблизиться со здешними дворянами.
Хайди отчего-то говорила долго, а Миллер молча улыбнулся и кивнул:
— Да. Поезжай.
Получив от Миллера такое прощание, Хайди поцеловала его в щёку и покинула дом.
Миллер с горящей душой вернулся в дом.
Побои Педжина оставили ему последствия. Особенно большой бедой были руки. Мышцы порвались, и всякий раз, когда он что-то брал, руки сильно тряслись.
Педжин был человеком хитрым, и не знать, что останутся последствия, он не мог. Обычно последствия были не слишком заметны, но, когда в свете пили чай, приходилось волей-неволей пользоваться левой рукой.
Когда он сидел за столом и пил стакан воды, ему всё время чудился рядом смех Эйприл.
Нет, он и вправду слышал, как она подошла и говорит, и даже видел её.
— Вот видишь, я ведь говорила?
— Убирайся…
— Хайди Басанта хотела тебя, зная, что ты обручён со мной. Тот, кто однажды изменил, и во второй раз не затруднится. Ведь вины он не чувствует.
Напротив, за столом, Эйприл улыбалась безмерно злодейски. Миллер сам того не заметив швырнул стакан в Эйприл Рунос.
Стакан с грохотом разбился, слуга родом из герцогства застыл, а потом молча принялся убирать осколки.
— Ты не права. Это судьба, а не измена.
Слова вышли у Миллера вполголоса.
И тут прибыл гость, всколыхнувший его и без того шаткие чувства ещё сильнее. Гонец, посланный императором.
Гонец дошёл до того места, где он был, и учтиво подал приглашение:
— Прислал Его Величество император.
Открыв приглашение, он увидел просьбу отобедать вместе. Зачем тот хочет встретиться, было слишком очевидно.
Миллер понимал, что за этим обедом император будет на него давить. Ему нужны сведения о герцогстве, а также о Педжине и Эйприл. В обмен на обхождение с семьёй Миллера.
— Просили передать, что желают, чтобы вы непременно присутствовали.
Гонец всё так же учтиво передал ему приказ императора.
Когда гонец, доставивший приглашение, ушёл, Миллер открыл ящик, что стоял в углу его кабинета.
Внутри была склянка с красителем. Краситель дома Рунос.
Эйприл отдала весь краситель, что у неё был, на устройство убежищ. Ей ничуть не было жаль. И в этой суматохе Миллер с помощью людей и денег сумел утаить немного красителя.
Это был прекрасный товар для сделки с императором. Ведь император сейчас с ума сходил, желая раздобыть этот краситель.
Но и у Миллера ещё оставалась мера того, чего делать ни в коем случае нельзя. Это было чем-то вроде волшебства, что берегло людей герцогства.
Но в то же время его охватывала нестерпимая тревога.
