Эйприл ничего не говорила и только смотрела на него настороженно, и Педжин вздохнул:
— Хотел проскочить незаметно… но, конечно, попало.
Эйприл спросила:
— Ты слышал, что я сказала?
— Что сказала?
— Что встретимся в апреле в кофейне.
— Когда?
— Когда тебя оперировали.
— Я тогда был без сознания, как я мог слышать.
— А как же ты узнал и пришёл?
— Да как… подумал, что тебе понравится?
От его ответа, похожего на встречный вопрос, Эйприл пробормотала: «А». Но не подошла и ничего не прибавила, и Педжин снова заговорил:
— Ты меня забыла? Что у тебя за лицо?
— Раздумываю, не убить ли вот это.
— Так вот ради чего я с таким трудом открыл глаза — чтобы ты меня убила.
— Хочу убить тебя здесь и закопать. Каждый год, как пойдёт багрянец, буду тебя вспоминать.
— Что за жестокий ты человек?
— Где это я жестокая? Просто ненавижу тебя.
— …
— Так ненавижу, что и слёз на тебя жалко.
Педжин представлял себе два случая.
Что его отругают за то, что он сделал опасное, или отругают за то, что явился, хотя мог бы не приезжать.
Он полагал, что в любом случае нагоняй обеспечен.
И в том и в другом он собирался отделаться ужимками, но к этому не приготовился. Что услышит: «ненавижу».
Педжин, испугавшись, что Эйприл, чего доброго, заплачет, торопливо обнял её одной рукой.
У Эйприл, похоже, не было сил и оттолкнуть, и она так и осталась у него в объятиях. Он хотел увидеть её лицо, но она не поднимала головы. Сердце оборвалось. От тревоги занемели руки и ноги.
Отдышавшись в его руках, Эйприл медленно из них вышла и ровным голосом сказала:
— А теперь возвращайся. У тебя в Расе много дел.
— И всё же давай выпьем чаю.
— Кофе.
— Какой кофе. Ты ведь не пила кофе?
— Теперь пью. Дел много.
— Так я и знал.
У Педжина одна рука была занята зонтом, и он стянул перчатку зубами.
Он сунул её в карман, положил ладонь на лоб Эйприл — и оказалось, что по сравнению с прохладным наружным воздухом жар у неё явно есть.
Педжин поцокал языком и сказал:
— У тебя жар.
— Тебе какое дело?
— Никакого. Вот и пойдём в кофейню.
— …
— Только выпью с тобой кофе и уйду. Хватит уже так смотреть. Дырку прожжёшь в красивом лице.
— Не красивое.
— Сильно ты разозлилась. Ведь такого быть не может.
Педжин нагло произнёс это и стал ждать, когда Эйприл сдвинется с места.
Она не двигалась, но Педжин, думая, что это ему по заслугам, ни в коем случае её не торопил.
Простояв так и долго на него глядя, Эйприл снова заговорила:
— Взял бы и помер, а?
— Прости. Что не сказал.
— Как ты мог заставить меня получить такую бумагу?
— Я тоже женат не был и не знал, что так заведено.
Педжин усердно оправдывался и не мог скрыть, что места себе не находит.
Эйприл крепко схватила Педжина за руку и посмотрела на него снизу вверх:
— Больше не лги.
— Не буду. Ни за что не буду.
— Если есть что сказать, говори сейчас. Всё, что от меня скрываешь.
— Скрывать нечего, а сказать надо…
Педжин сделал озабоченное лицо и осторожно, чтобы её рука не соскользнула, поднял руку, за которую держалась Эйприл, и указал на дыхательное горло:
— Дыхательные пути повреждены, и, если снова будет туман, говорят, начнётся припадок.
— …
— Не делай такого лица. Ты же сказала говорить честно.
Педжин канючил с ласковой ужимкой.
Эйприл стиснула зубы и снова проглотила подступившее месиво чувств. А потом пошла вперёд:
— Идём пить кофе. Чтобы поскорее тебя выпроводить.
Педжин пошёл за ней.
* * *
Когда двое появились в кофейне, полной светских людей правого острова, вокруг ненадолго стало тихо. Но вскоре снова зашумели пляска, песни и разговоры, и Эйприл медленно, но неуклонно вошла в это настроение.
Даже дворяне, что всегда собирались только между собой, здесь общались с кем угодно.
Учёные, художники, газетчики обменивались знаниями. Особенно сегодня их внимание было приковано к Эйприл и Педжину, и оба смогли поговорить с множеством людей о самых разных предметах.
Самой главной темой в кофейне была, бесспорно, «речь императора империи Раса».
Разумеется, присутствие Педжина, которого можно было счесть героем этой речи, заставляло разговор запинаться, но некоторые, набравшись храбрости от выпитого, без обиняков спрашивали Педжина о том, что их занимало. Педжин в тех пределах, в каких мог, изо всех сил старался объяснить положение дел.
Отчаяние, которое несла с собой шаткая обстановка, они через разговор понемногу, но преодолевали.
Эйприл удивилась тому, что Педжин выучил куда больше, чем она думала, и рассуждает глубоко.
А Педжин, наоборот, с недоверчиво сморщенным лицом спросил Эйприл:
— С чего это ты знаешь науку?
— Купила винокурню — и не учиться стало нельзя. Ты бы тоже, послушав, как вздыхает госпожа Криц, сам за учёбу взялся.
— Такая она, оказывается… И потом, я что же, столько вложил в науку? За что меня так хвалят?
— Плату за газ, которую ты мне отдал, я вложила в основные науки. Поговорила с госпожой Криц — и решила, что вложение нужное. Ты ведь сам сказал тратить как вздумается?
— Так это ты вложила, за что же тогда хвалят меня? Хотя, конечно, я похвалу люблю, так что рад.
Они и дальше о многом говорили и провели в кофейне немало времени.
Всё это время Педжин ни на минуту не отходил от Эйприл и при всяком удобном случае изо всех сил пускал в ход ужимки, шутки, извинения, а главное — своё самое мощное оружие, лицо, чтобы её рассмешить. Благодаря этому Эйприл вскоре и отошла.
Ведь, в конце концов, он и покалечился ради того, чтобы помочь ей достичь цели, а главное, на это влияло то, что он снова должен был вернуться на левый остров.
— Значит, какое-то время не увидимся.
Выходя из кофейни, Эйприл пробормотала это.
Педжину нужно было вернуться в империю, чтобы как можно дольше оттягивать войну, которая может начаться в любую минуту. За это время они, скорее всего, не увидятся дольше, чем те месяцы, что он пролежал.
Педжин, поправив пиджак, покосился на неё и отозвался:
— Я буду тебе всё время писать.
— А так можно?
— Можно. Разумеется, всё прочтут, но кто станет отбирать письмо, где нет ничего, кроме «люблю»?
Он сказал это как о пустяке и протянул руку, будто предлагая взять его под локоть.
Эйприл обхватила его руку, и они пошли к ближайшему от кофейни бульвару.
Короткий слепой дождик перестал, и небо стало ещё яснее, чем до того, как они вошли в кофейню. Уже чуть-чуть разливался закат, но напротив солнца небо было всё такое же синее и высокое.
Медленно шагая по бульвару, Эйприл спросила:
— Так и напишешь: люблю?
От того, что Эйприл переспросила это спустя такое время, Педжин рассмеялся и отозвался:
— Напишу честно.
А потом остановился, наклонился к самой Эйприл и, глядя на неё, сказал:
— А потом, после.
— После… когда?
— Когда я выплачу тебе весь долг за свою жизнь.
Ветви всё так же качались, и всё так же бился прибой. Сквозь этот прибой было слышно, как Педжин старается сделать огрубевший голос ласковым:
— Тогда ты полюбишь меня, хоть немножко?
От его вопроса Эйприл замерла.
Педжин посмотрел на её растерянность и по-детски ясно рассмеялся. А потом снова выпрямился и продолжил:
— Нет, я думал, что, если какое-то время тебя не увижу, в конце концов мне станет всё равно, — но нет, совсем не так. Я очень по тебе скучал.
— …
— Слишком уж скучал. Я и сам не знал, что настолько тебя люблю.
Педжину было тяжело от того, как Эйприл на него смотрела, и он перевёл взгляд куда-то вдаль по бульвару и продолжил:
— Я, знаешь, думал, что любовь — только когда с первого взгляда. А оказалось, что не только. Похоже, любовь ещё и опыт. Начинаешь любить время, что провёл с тобой, и любить тебя в этом времени…
Проговорив это, Педжин набрался смелости, снова посмотрел на неё и продолжил:
— Не оттого ли и супруги, прожившие несколько десятков лет, могут говорить о любви? И через десятки лет после того, как влюбились с первого взгляда.
— …
— Мне думается, что я хочу прожить такое время с тобой.
Эйприл молча на него смотрела.
Он и раньше без труда выказывал ей свои чувства.
Эта любовь была такой, что её замечали и сам Педжин, и окружающие, и в конце концов даже Эйприл.
И всё же то, как он говорил о любви сейчас, было непривычно. И только теперь Педжин показался ей человеком, который и вправду влюблён.
