Заключив так договор и получив от Миллера краситель, император проверил договор.
Буквы, написанные Миллером, были выведены слишком дрожащей рукой. Император наконец спросил о том, о чём хотел спросить давно:
— Эта твоя рука.
Когда император кивнул подбородком, Миллер перевёл взгляд на свою правую руку. Император продолжил:
— Кажется, прежде такого не было, а сегодня смотрю — она… как будто дрожит? Что-то случилось?
— А.
От вражды, что чувствовалась в этом вопросе, Миллера в тот же миг пробрал озноб.
И сразу после этого он вспомнил, что когда-то Педжин говорил за столом. Это было тогда, когда тот повредил руку при исполнении и на месяц вернулся в герцогство отдыхать.
Тогда Педжин так тревожился о ране, что со стороны это казалось странным. И даже на слова Миллера, что он ведь пострадал при исполнении и это, наоборот, честь, он твердил только одно: что надо вылечиться безо всяких последствий.
Иначе, может быть, придётся уйти из полиции. Его Величество такое очень не любит.
Тем «таким», о котором он говорил, была его рука. То, что Педжин сказал ему тогда, подняв руку, забылось и стёрлось, а теперь, когда настало такое положение, вдруг всплыло в голове, будто зажгли свет.
По взгляду императора, который переводил глаза с повреждённой руки на неровные буквы и не скрывал вражды, Миллер понял. Что, если у него на руке останется вечное увечье, император вечно будет смотреть на него этим взглядом.
Миллер придавил страх и сказал как можно спокойнее:
— Я в последнее время слишком много пил. Как всё уляжется, надо бросить.
— А, так это от выпивки.
Только услышав это, император смягчился лицом. Услышав, что дело в выпивке, он даже стал относиться к Миллеру благосклоннее:
— Любишь, стало быть, выпить?
— Люблю.
— Что ж, Педжин… тот тоже любил, братья есть братья. Когда война кончится, тот добрый напиток герцогства станет нашим, тогда и напьёмся «Кноком» в честь победы.
Сказав это, император предложил Миллеру выпить с людьми императорского дома. Миллер решил, что лучше уж напиться вдрызг и списать эту дрожь на выпитое, и согласился.
Так, выпивая с людьми императорского дома, Миллер снова и снова твердил себе, что уж эту руку он должен непременно скрывать от императора.
* * *
Краситель тут же передали в академию.
Раса уже давно завладела тканью, окрашенной красителем рода Рунос. Опыты по изучению этой ткани и изготовлению красителя в большом количестве тоже закончились успешно. Только для изготовления такого количества красителя непременно нужен был маточный раствор красителя Рунос, и этот последний осколок принёс Миллер Диеус.
Император, передавший краситель академии, ожидая успешного донесения, сказал начальнику академии, подававшему ему чай:
— Миллером Диеусом управлять куда легче, чем Педжином.
— Да, и я так думаю. Что ни говори, по сравнению с тем, кто прошёл огонь и воду в полиции…
Начальник академии не договорил, вспоминая Педжина, часто наведывавшегося в эту академию.
При мысли об имени Педжина Диеуса начальник академии всегда невольно испытывал некоторую тревогу. Ведь и сам Педжин, и часть его подчинённых заходили в академию и, если им было что-то любопытно, по-хозяйски рылись и читали отчёты об исследованиях. Нередко брали нужное и возвращали много позже.
И всё же учёные академии любили, когда Педжин приходил. Ведь он не только угощал выпивкой и обедами учёных с их лёгкими кошельками, но и порой незаметно совал деньги.
Тогда учёные без особых сомнений принимали то, что давал Педжин. По правде, и сомневаться было не в чем. Они верили, что они, не политики и не власть имущие, ничем не могут отплатить Педжину за эти деньги.
Они допускали, что, быть может, их попросят солгать в отчётах об исследованиях, но такого не бывало. И потому долгие годы они так и жили — просто как с покровителем.
Но в нынешнем положении начальник академии отказался от своей уверенности, что «мы ничем не можем отплатить Педжину». Отплатить было чем. Начальник академии был уверен, что среди учёных, бравших деньги у Педжина, наверняка есть и те, кто был с ним ближе.
Из того, что торговля между Расой и герцогством прервалась, не следовало, что кораблей между ними не стало вовсе. Ещё позавчера рыбацкое судно герцогства показалось возле самой Расы, и поднялся переполох.
В нынешнем положении появившийся корабль не мог быть просто рыбацким. Газетчики писали, что судно, которое упустил флот, было просто рыбацким, но начальник академии в это не верил.
А значит, и сейчас нельзя было поручиться, что нет учёного, который силится сообщить Педжину Диеусу, что академия получила краситель. Наверняка кто-то…
Когда начальник академии так тревожился, к ним подбежал один из исследователей:
— Получилось!
Пришло успешное донесение, что из того маточного раствора красителя, что дал Миллер Диеус, получили намного больше красителя.
Раз и это решено, значит, все приготовления окончены. Едва выслушав донесение исследователя, император позвал секретаря и передал:
— Передай министру военного ведомства. Начинаем объявление войны.
— Слушаюсь, Ваше Величество. Подготовлю.
Императору, который, передав это, тут же поднялся, начальник академии сказал:
— Не знаю, смею ли я такое говорить… но с сохранением сведений надо быть очень осторожным, Ваше Величество. Ведь господин старший комиссар Педжин из тех, кто вытянет сведения любым способом.
Сказать, что учёные академии поддерживали с Педжином близкие отношения, он не мог.
Сейчас, перед войной, император не задумываясь отсекал людей, чтобы безусловно удержать свою власть. Страх заставил его умолкнуть. Ему оставалось только защитить своих учёных.
На слова начальника академии император улыбнулся, будто говоря — не тревожьтесь:
— Что вы так тревожитесь? Может, сюда явился кто-нибудь из рода Рагнар и наговорил вздора?
Императора раздражали полицейские рода Рагнар, твердившие, что надо и дальше повышать уровень охраны сведений. Ну и что, если в герцогстве узнают? Разница в силах уже подавляющая, и это не то положение, которое можно перевернуть, узнав кое-что.
Император был недоволен родом Рагнар — единственным, кто был против войны. И потому всё, что они говорили, слышалось ему ещё неприятнее.
Когда Аугуст Лилихилл ушёл, начальник академии вздохнул. И, поймав одного из исследователей, спросил:
— Спрашиваю на всякий случай… есть ли тут кто-нибудь, кто сильно задолжал господину старшему комиссару Педжину?
Тогда исследователь кивнул с видом, что это само собой:
— Да, немало. Разве вы не знаете? Одних тех, кто задолжал за больничные расходы семьи, двое.
— Б-больничные расходы?
— Да, один исследователь получил деньги на больничные расходы ребёнка, другой — матери…
— Оба сейчас здесь?
— Нет, если подумать, оба сказали, что у них дела, и ушли. Только что.
От ответа исследователя лицо начальника академии побелело. И он торопливо поднялся, чтобы стереть следы их ухода. Для него война в конце концов была делом далёким. Более близким делом было защитить своих.
* * *
Вокруг Расы сновало больше рыбацких судов, чем предполагали император и даже полицейские рода Рагнар, остерегавшиеся Педжина.
Это было благодаря тому, что Эйприл отдала Педжину все многочисленные рыбацкие суда, которые чинила и держала у себя. Она не пропустила мимо ушей слова рыбака о том, что суда, нуждавшиеся в починке, содержал род Рунос.
Все эти суда, что взял на себя род Рунос, Педжин использовал как дозорные катера под видом рыбацких.
Как и предполагал начальник академии, исследователи, задолжавшие Педжину за лечение, помогая друг другу, подали знак рыбацкому судну герцогства.
И этот знак сразу дошёл до совета военного ведомства герцогства.
— Говорят, удались исследования, как увеличить количество красителя, что останавливает туман, до огромного.
От донесения полицейского, что был на дозорном катере, Педжин, сидевший на совете, сдвинул брови:
— Но это невозможно, если нет маточного раствора красителя Рунос…
Пробормотав это, Педжин усмехнулся. Он ненадолго закрыл глаза, чтобы унять эту ярость, и пробормотал:
— Миллер отдал.
Эйприл обернулась к нему. Педжин открыл глаза, встретился с ней взглядом и извинился:
— Прости. Что эта сволочь — моя кровь.
— Зато эта сволочь сбежала, а ты остался здесь.
От ответа Эйприл Педжин через силу улыбнулся и кивнул. И принялся тихо думать.
О стратегии, которую придумает император, заполучив краситель.
К счастью, мысли императора были ему видны насквозь.
