Решив так сообщить горожанам о бомбардировке южного завода, Педжин созвал и газетчиков и спешно поднял полицейских, чтобы передать Эйприл более подробные сведения.
Пока они двигались, и Эйприл предстояло кое-что решить.
Посреди поместья Рунос, где без памяти сновали полицейские, она неподвижно сидела, погружённая в раздумья.
Логан, принёсший ей для начала бумаги, которые надо было проверить, спросил задумавшуюся Эйприл:
— Обдумываете содержание речи?
Тогда Эйприл покачала головой, кивнула ему на соседний стул и заговорила:
— Содержание я уже решила.
— Тогда позволительно ли спросить, что вы обдумываете?
— Обдумываю, можно ли написать «великая герцогиня».
— Хм, это надо бы обдумывать с Его Высочеством, но, если обдумаете со мной, почту за честь.
Логан ответил и тут же уселся рядом с ней. И, улыбнувшись, продолжил:
— К слову, кажется, я понимаю, почему вы не советуетесь с Его Высочеством. Он ведь всё равно будет клянчить, чтобы вы непременно прибавили «великая герцогиня».
— Верно. Только устанешь.
— Так и вижу его лицо, которое станет счастливым от одного того, что вы над этим раздумываете. Что-то не хочется на это смотреть.
— Мы с вами думаем одинаково.
Так, вместе подтрунивая над Педжином, они впервые за долгое время весело посмеялись.
Логан, который после Педжина чаще всех наведывался в поместье Рунос, не только сблизился с ней, но и был вкладчиком, который, поверив, что Эйприл пустит корабли, вложил много денег. С ним Эйприл и делилась мыслями. Логан сказал:
— Разумеется, вы сначала напишете «глава дома Рунос», а обдумываете, прибавлять ли после этого «великая герцогиня»?
— Верно.
— И в чём средоточие этих раздумий?
— В чём?
— Я спрашивал, дело ли в порядке — «возглашение брака не окончено» — или в том, что не улажены ваши чувства к Его Высочеству.
Это чаще говорил Пол, но и Педжин всегда говорил о Логане: «его в детстве было так жалко и он был так мил, что мы и теперь ему спускаем». Как бы Логан ни наглел, на него накладывался тот жалкий и милый мальчик, и приходилось спускать.
Но Эйприл, не видевшая Логана в детстве, с их мнением не соглашалась. Логан был не из тех, кому спускают, а из тех, кто сам находит способ быть любимым. И то, что они запомнили его жалким и милым, тоже, думала Эйприл, было ловкой стратегией самого Логана.
И сейчас Логан безупречно привёл в порядок мысли Эйприл. Эйприл пробормотала так, будто только теперь поняла:
— И правда. Вот… что было важно. В чём именно я застряла.
— Да, я так думаю.
— Спасибо. Это и вправду помогло.
— Рад, что так.
Логан весело попрощался и ушёл, а оставшаяся Эйприл глубоко задумалась.
Когда развилка мыслей определилась, ответ, как ни странно, нашёлся легко.
Немного погодя прибыли газетчики.
В поместье Рунос была отдельная комната для таких бесед. Просторное помещение, по которому можно было судить о прежнем величии поместья Рунос.
То, что Бауман стал работать в поместье Рунос, было для этого дома большой удачей. Бауман начал приводить эту комнату в порядок ещё тогда, когда пользоваться ею было вовсе незачем.
Бауман любил это поместье Рунос сильнее самой Эйприл, и потому неважных для него помещений здесь не существовало.
Эйприл думала, что взрыв поместья телесно опасен для Педжина, а душевно — для Баумана. И без того слабое сердце этого зодчего ей ранить не хотелось.
Эйприл села в комнате для бесед и посмотрела на множество газетчиков. И начала объяснять положение.
Послушают ли её горожане, как сказал Педжин, было неизвестно. Она думала, что столица, и без того взбудораженная сборами, может заволноваться ещё сильнее. И всё же она считала, что сообщить, разумеется, надо, — и просто сообщала.
* * *
«Граждане.
Сейчас часть расанских кораблей идёт на юг. Они ударят по правому острову с севера и одновременно с юга. Как вы знаете, отбить их полностью мы не сможем. Что-то мы потеряем. И среди этого будет завод на южном побережье.
Если он будет разрушен, правый остров, возможно, снова накроет туманом. Как и прежде, у людей, слабых телом, велика вероятность там погибнуть. Если возникнет туман, пусть все помогут, чтобы слабые уходили первыми.
Тумана больше повидали мы. В нём расанцам нас не одолеть.
Заявляю: я покину свой холм последней. Ведь никакой туман меня не убьёт.
Сначала слабые, потом остальные горожане, а в самом конце буду я.
Я со своего холма нашлю на Расу проклятие, которое не снимется никогда. Мой Бог мне поможет.
Врагов много, нас мало. А потому нам безусловно нужна каждая жизнь.
Так что, граждане!
С этой минуты, прошу вас, уходите за ущелье. Проходя этот холм, придайте силы моему проклятию, а потом просто будьте в безопасности и непременно уцелейте.
Я, Эйприл Рунос, буду ждать на этом холме вашего благополучного возвращения.
Мы крепки, и потому в конце концов встретим ту минуту, когда всё ещё холодный апрельский ветер прогонит туман.
Когда этот смертельный туман пройдёт, тогда и встретимся.
— Глава дома Рунос и великая герцогиня дома Диеус, Эйприл Рунос».
Дочитав речь, Педжин остановил взгляд на слове «великая герцогиня».
Ему было в диковину, что Эйприл сама выбрала и употребила это слово.
Просто быть в безопасности и непременно уцелеть.
Эта речь была сильным наказом выжить.
И ещё он знал.
Вот это слово, «великая герцогиня», было знаком, посланным ему. Знаком, что он непременно должен выжить, и вместе с тем милостью, которую она ему оказывала.
Прочитав этот знак, он совершенно не мог с собой совладать.
Его бросило в жар. Любовь к ней накрыла всё тело.
И стало любопытно, какое место он занимает в её сердце. Он впервые понял, что жаждет этого места.
Пока Педжин так не мог оторвать глаз от статьи, окончившая дела Эйприл вошла в спальню. Заметив, что он читает газету, она спросила:
— Ну как?
— Хорошо. И любопытно, как отзовутся горожане.
— И мне. Любопытно и немного страшно.
Сказав это, Эйприл села на кровать. И знаком показала Педжину, что пора спать. Но он не смог сразу встать и, ещё немного посидев и глядя на Эйприл, заговорил:
— Ты написала «великая герцогиня».
— Да. Нельзя?
— Нет, оттого что хорошо. Хорошо и… оттого, что тебе, стало быть, и правда очень не хочется, чтобы я умер.
Педжин спросил Эйприл, смотревшую на него с лицом человека, слушающего очевидное:
— Тебе так хочется, чтобы я жил?
На вопрос Педжина Эйприл кивнула не задумываясь:
— Да. Хочется.
— Отчего… ты так?
— Что «так»?
Когда Эйприл переспросила, Педжин, желая узнать её сердце поглубже, сам того не заметив спросил будто с вызовом:
— Отчего ты так поступаешь? Отчего ты сказала, что всем, что у тебя есть, купишь чужую жизнь? Ты ведь такими трудами всего добилась.
— Чужую жизнь?
От слова «чужой» Эйприл, видно, покоробило, и она нахмурилась:
— Я тебе чужая?
— Нет, я не о том, что мы далеки. Я о жизни постороннего вообще, которую ты собираешься спасать.
— Эй!
От слов Педжина Эйприл вспылила и крикнула. Когда от этого голоса Педжин осёкся, Эйприл продолжила:
— Разное! Это разное! Я что, святая? Ты думаешь, я помешалась на том, чтобы спасать всех подряд? Мне не хочется, чтобы умер ты! Я хочу, чтобы ты жил, болван!
От её крика мысль Педжина на миг остановилась, он остолбенел, а потом с запозданием покраснел и спросил:
— Что такое, это было особенное? Что ж, я и думал: ты ведь не великая человеколюбица, отчего же ты…
Педжин, бормотавший что попало от жара внутри, испуганно замолчал, когда Эйприл подошла к нему, притянула за грудки и поцеловала.
Поцеловав, Эйприл перевела дух. И, когда Педжин собрался заговорить, зажала ему рот рукой:
— Помолчи немного.
Педжин покорно кивнул. И всё стихло. И Педжин, и дыхание Эйприл.
В этой тишине послышался голос Эйприл:
— Повторю: я хочу, чтобы уж ты-то жил. С тем же чувством, с каким ты хотел, чтобы преуспела я.
Ресницы слушавшего её Педжина чуть дрогнули.
— Ты мне нравишься.
— …
— Оттого и так.
То ли оттого, что он и надеяться на такие слова не смел.
Её голос доходил до сердца Педжина до странности медленно. Но в конце концов дошёл, и в тот же миг Педжин сам того не заметив вскочил.
