Глядя на Эйприл, которая, читая записку, принялась смеяться в голос, Педжин вздохнул:
— Тебе смешно? Как же он натерпелся, если просит сделать тебя доброй.
— И всё-таки просит не наказывать.
— Я ведь хотел одного — играть с тобой побольше. Разумеется, играть с тобой доброй.
— Не повезло, я всё та же.
— Желание совсем не сбылось. Не действует метеорный дождь.
Педжин сказал это и протянул руку, и Эйприл отдала ему свой листок.
Педжин развернул листок с желанием, написанным маленькой Эйприл Рунос, и поцокал языком:
— И кто я после этого.
— Малявка?
— Чёрт, и сказать нечего.
«Сделайте, пожалуйста, чтобы Педжину Диеусу было не так грустно».
Эта одна строчка и была всем.
Эйприл отчего-то с сожалением пробормотала:
— Дядя был прав. Надо было в детстве наделать побольше осколков воспоминаний. У тебя хоть занятно, а у меня коротко и неинтересно. Да ещё и не сбылось.
На её слова Педжин отозвался с видом «что за вздор»:
— Так ведь в тот же день и сбылось.
— Сбылось?
— Да. В тот самый день мне стало немного менее грустно. Значит, это благодаря твоему желанию. Только сейчас узнал.
Педжин сказал это и долго перечитывал записку в одну строку.
Эйприл, смотревшая на него, оперлась рукой рядом с Педжином и звонко поцеловала его в щёку.
От этого Педжин обернулся к ней, и тогда она ещё раз поцеловала его в губы, чуть отстранилась и спросила:
— Ну как?
— Что «как»?
— Помогает стать менее грустным?
Когда она спросила это, склонив голову набок, золотые волосы Эйприл коснулись Педжина.
Педжин находил её невероятно красивой, но, потянись он рукой, она, казалось, исчезнет, — и он отчаянно совладал с собой.
Глядя в её глаза, сиявшие звёздным светом, Педжин пробормотал будто про себя:
— Я и не помню, было ли мне грустно. Слишком поражён. Нет, слишком рад.
— Хм, действенно.
— Ты сейчас собственной силой исполнила своё желание? Внушительно.
— Я на такие желания не очень-то полагаюсь. Так или иначе, хорошо, что тебе не грустно.
Эйприл сказала это с улыбкой и похлопала Педжина по голове, будто хваля.
От такого Педжин усмехнулся и, снова складывая записку и вкладывая её в книгу, сказал:
— Положим обратно, а лет через двадцать снова достанем.
— Давай. И через двадцать лет я над тобой посмеюсь.
— Ага, вот спасибо.
Педжин попенял ей и снова поставил книгу на полку.
Что будет через двадцать лет, вообразить было трудно. Для них были неясны даже нынешние их отношения.
Оба, не сговариваясь, снова легли на кровать. И коротали время, разглядывая созвездия. А когда пришло время вставать, Педжин сказал:
— Идём. Я устроил тебе спальню.
— Ты ведь снова приползёшь ко мне в комнату?
— Оттого я и поставил в твою спальню очень мягкий и подходящий мне по росту диван.
Когда Педжин нагло сказал это как о само собой разумеющемся, Эйприл от изумления вздохнула.
И, когда Педжин довёл её до самой двери комнаты, где она будет ночевать, она удержала его руку, которую он, попрощавшись, собирался отпустить.
— Эй.
— Что?
Малыши, что загадывали желания, глядя на метеорный дождь, выросли и стали каждый главой своего рода, но обращения и отклики у них почти не отличались от детских.
Эйприл сказала:
— Раз ты всё равно приползёшь, спи просто в моей комнате.
— А можно?..
— Нас всё равно считают супругами, и, живя впервые вместе в герцогском дворце, разбредаться по разным комнатам смешно.
— Тогда можно спать в твоей кровати?
— Ты что, собака? Всё лезешь на кровать.
— Ага, а разве я так уж отличаюсь от вашего пса, ты не знала? Ты ведь и сама знаешь, что Севио взрослее. Так что — можно, нельзя? Только это скажи.
— Раз я говорю ночевать в моей спальне, значит, речь не о том, чтобы спать на диване.
— То есть можно спать в твоей кровати? Ты ведь не собираешься сама лечь на диван, ничего такого?
— Нет.
— Ух ты.
Педжин впервые за долгое время просиял от души. Он потянул Эйприл за руку, вошёл в спальню и сказал:
— Наконец-то метеорный дождь исполнил моё желание.
— Какое… чтобы я стала доброй?
— Прости, давай замнём.
— Я передумала. Уходи.
— А, если подумать, желание было изначально неправильное. Просить сделать доброй ту, что и так добрая, — метеорный дождь и запутался.
Педжин стремительно сменил тон, потянул её мимо кровати и повёл в примыкающую прямо к спальне ванную.
От этой уверенной поступи Эйприл поморщилась и спросила:
— Ты что делаешь?
— Раз спим в одной постели, так и мыться будем вместе.
— Какая тут вообще связь?..
— Будем пользоваться ванной с толком.
— И почему ты всё время приплетаешь этот толк там, где тебе выгодно?
— Что ж, в этом случае толку как раз меньше. Выйдет дольше, чем если мыться по отдельности.
Только тогда Педжин сказал честно и, не дав ей и слова вымолвить, вошёл вместе с ней в ванную и закрыл дверь.
Слова были вздорные, но и Эйприл не стала особо возражать. Да Педжин и не дал ей опомниться, чтобы возражать.
* * *
Миллер больше трёх дней пролежал в постели и лишь теперь кое-как смог подниматься.
Когда он открыл глаза, рядом, к счастью, была Хайди; она за эти три дня, видно, сильно измучилась и заметно похудела.
Миллеру больше не хотелось покидать герцогство. Здесь-то он по крайней мере мог жить дворянином дома Диеус.
А в Расе, куда он теперь ехал, поручиться за это положение было нельзя.
Разумеется, обходиться с ним будут не совсем так, как с прочими горожанами герцогства.
Он знал многое о герцогстве, так что император, скорее всего, будет умасливать Миллера и вытягивать из него то, что ему нужно.
Хайди тоже это знала, и потому лицо, с каким она выходила из больницы, не было совсем уж отчаянным.
Супруги сели в карету, присланную Педжином. Карета шла в порт.
Когда они вышли, в карету один за другим полетели камни.
— Ради собственной шкуры хотел спалить еду людей герцогства?
— Себялюбец!
Камни летели без передышки, карета то и дело качалась.
В конце концов посреди дороги перепуганные лошади отказались идти, карета встала, и кучеру пришлось их успокаивать. И вот эту вставшую карету обступили разгневанные горожане и стали её раскачивать.
— М-Миллер.
Хайди дрожала от страха, и Миллер взял её за руку и сказал:
— Ничего. Полицейские нас стерегут. Просто до какой-то поры они не вмешиваются.
Миллер успокаивал её так, но, вспоминая лицо Педжина, который хотел его убить, на деле уверенности больше не чувствовал.
Сейчас отчего-то прежде жажды мести была обида. В памяти маячило только то, как сильно он любил Педжина.
К счастью, карета снова тронулась, и вскоре они прибыли в порт.
Сойдя с кареты, он увидел, что их ждёт корабль с гербом герцогского дома.
От мысли, что Эйприл сломала ему жизнь, ему не хотелось её больше видеть, но, к счастью, в порту провожать вышел один Педжин.
Он попрощался с племянниками, которых укрывал в герцогском дворце, посадил их по одному на корабль и вернулся к карете.
Педжин сказал Хайди:
— Поднимитесь на корабль первой.
— Педжин…
Хайди позвала его, чтобы хоть о чём-то попросить, а Педжин с равнодушным видом кивнул подбородком: скорее на корабль.
Когда она в конце концов смирилась и ушла, Педжин встал напротив Миллера.
Ему, похоже, было что сказать.
— Брат.
— Да…
— Жить в Расе гражданином второго разряда, может, и безопаснее, чем умереть здесь на войне. Хоть ты и не такой жизни хотел.
Голос Педжина мешался с шумом морского ветра.
— Похоже, так думают многие. Раз даже сейчас, когда мы послали корабли за задержанными в Расе горожанами герцогства, есть люди, что садятся на корабли и бегут отсюда в Расу.
Когда Педжин заговорил неожиданно мягким тоном, Миллер сдвинул брови.
Но и неправдой это не было.
Только вот у него в голове никак не пропадала мысль, что это положение создала Эйприл Рунос.
Ему казалось, что она хочет, чтобы он пережил ровно то же, что пережила она.
Положение, при котором с места легко не сдвинешься.
Ему, ехавшему в Расу в страхе, что связь с семьёй оборвётся, во всём его положении виделась Эйприл.
