Стоило раз на него опереться, и выпрямиться она уже не могла.
Эйприл так и осталась прислонённой, и Педжин осторожно обхватил её рукой и приподнял. А потом уложил её как следует на кровать, ровно укрыл одеялом и лёг рядом.
Эйприл сказала:
— Тебе спать нельзя.
— Не буду. Я ведь сказал: посмотрю, как ты уснёшь, и сразу уйду. Не тревожься, спи.
— А можно ли… — пробормотала Эйприл.
Оттого что Педжин был рядом, тело понемногу оттаивало. Можно было лежать, отпустив все силы. Для Эйприл, крайне остерегавшейся собственного слома, это было чувство, которого она давно не испытывала.
Не оттого ли и Педжин крепко спит рядом со мной? — думала она, а Педжин сказал:
— Ты и всё это время делала слишком много и изводилась. Даже то, что вообще-то было делом герцогского дома, свалили на тебя. И только ты одна не закрывала на это глаза. Так что впредь, прошу, оставляй это мне.
Он договорил, вздохнул и продолжил:
— Госпоже Дейзи Хас герцогский дом выплатит возмещение. Ведь она спасла горожан герцогства. И похороны будут как полагается. Её детям четырнадцать и десять. Оба будут расти детьми героя, получая помощь на учение.
— …
— И насчёт больничных расходов раненых, когда вернусь, велю совету всё уладить.
Эйприл почувствовала облегчение оттого, что многое, о чём она думала в этом порту, понимает и Педжин. И вместе с облегчением накатили и печаль, и тоска.
С тех пор как её выпустили из-под ареста, она бо́льшую часть времени провела в состоянии более-менее бесчувственном.
Только уладив всё, что надо было уладить, она вставала у окна своей комнаты, смотрела на владения и выпускала чувства. Да и то подгоняла себя, вспоминая, что ради этих владений, ради рода Рунос эти чувства нельзя выпускать все и распускать.
А сейчас то, что, как она считала, должна делать она, за неё продумывал Педжин.
Разумеется, это были дела, которые Миллер давно должен был решать, общаясь с ней. Наверное, поженись они, такое сотрудничество началось бы куда раньше.
Но и теперь, когда это наконец случилось, на него можно было опереться. Только сейчас она ощутила, для чего этому острову был нужен брак дочери дома Рунос и сына дома Диеус.
Глаза у неё были закрыты, она не шевелилась, а Педжин невесть как понимал, что она не спит, и с кровати не уходил.
Сон, который, казалось, ни за что не придёт, в конце концов навалился.
Эйприл сквозь сон пробормотала:
— Педжин.
— Да?
— Только ненадолго…
— Да.
— Поживём ненадолго вместе?
Когда она спросила, Педжин ответил, не засмеявшись и не слишком поспешно:
— Да.
— Да?
— Давай. Поживём ненадолго вместе. Соберу вещи и приеду в поместье Рунос. Будем жить там.
— Да…
— Если увижу, что ты хочешь, чтобы я ушёл, уйду, догадавшись. И начало решаешь ты, и конец решаешь ты.
Голос, каким Педжин это отвечал, сквозь сон доносился издалека.
* * *
Педжин поступил так, как сказал.
Люди в порту Рунос наперебой вызывались растить сыновей Дейзи всей деревней. Хорошие соседи, способные их вырастить, определённо нашлись.
Взять детей к себе и растить вызвались супруги, которые и раньше были соседями Дейзи и с радостью присматривали за её детьми всякий раз, когда она уходила на работу.
Но старший сын решился уйти в школу-пансион.
Четырнадцатилетний старший сын перед домом соседей крепко обнимал обеими руками десятилетнего брата и утешал его.
К счастью ли, к несчастью ли, но Дейзи, будучи моряком, приучила детей помнить, что она в любой день может уйти в море и не вернуться. И крепко объяснила, как быть, когда её не станет.
А потому оба ребёнка, хоть и плакали всё время, постепенно принимали смерть.
Старший, усердно утешив брата обещанием скоро вернуться, побежал к Педжину, который его ждал. И, сев с ним в карету, долго смотрел только на свои руки, лежавшие на коленях.
Педжин спросил мальчика:
— Почему ты решил пойти в школу?
Тогда мальчик, вытирая тыльной стороной ладони капавшие слёзы, ответил:
— Мне кажется, мама хотела бы этого. Она всегда хотела, чтобы мы с братом учились побольше.
— Что ж, родители на правом острове и правда рьяно относятся к учёбе.
— Мама очень любила море, но была против, чтобы я стал моряком. Так что, наверное… если она узнает, что я пошёл в школу, она обрадуется там, в море.
— Да. Конечно, обрадуется.
— Мама ведь многих спасла?
— Да. Она спасла очень многих.
Мальчик кивнул и посмотрел на награду с именем матери, которую крепко сжимал в руке.
Когда он получал эту награду вместо матери, мальчик в точности узнал, что она сделала.
Мальчик заплакал в голос.
Педжин подал мальчику платок и, даже прибыв к ближайшей школе-пансиону, не вышел из кареты и ждал вместе с ним, пока тот не перестанет плакать.
Как Эйприл когда-то утешала его, маленького, — он просто оставался рядом.
И так мальчик, как когда-то Педжин, перестал плакать сам.
Только тогда мальчик вышел из кареты, вернул платок вышедшему первым Педжину и спросил:
— Вы ведь заняты — почему ждали?
— Оттого что иначе мне нечем поблагодарить твою матушку.
— …
— Ещё раз: я, как один из граждан этого острова, хочу передать благодарность.
Педжин положил руку на грудь и склонил голову перед мальчиком.
Мальчик по-прежнему обеими руками крепко сжимал награду и кивнул. А потом, выдохнув со всхлипом, зашагал к школе.
* * *
Весть о том, что Эйприл вывезла горожан герцогства, дошла до императора ещё до того, как корабль прибыл на правый остров.
Император разгневался, и дворяне родом из герцогства, что были во дворце, содрогнулись от ужаса.
Дворянам пока не выдали удостоверений второго разряда. Но по нынешней обстановке невозможно было знать, когда вдруг переменят слово и понизят и их.
Верховное командование над сухопутными и морскими силами было у императора, но большинство советов о войне шло под общим началом военного министерства.
Оттого что император был не в духе, во дворце не было ни одного спокойного человека.
Собравшиеся в военном министерстве министры, чиновники рангом ниже и генералы принялись говорить наперебой. Потом один из чиновников спросил:
— Откуда, скажите на милость, у Эйприл Рунос столько денег, чтобы двинуть лиурские корабли?
От этого вопроса присутствующие ненадолго умолкли, не найдя что сказать.
Беда начиналась как раз отсюда.
Как она сумела двинуть два лиурских корабля, да ещё и на действия против империи Раса, ответа не было.
Слушавший всё это начальник полицейского управления Лесли Рагнар сказал:
— Разве после этого не стало очевидным? Мы не понимаем правого острова, мы не знаем даже точного состояния главы дома Рунос. В таких условиях начинать войну очертя голову нельзя.
На слова Лесли Рагнара, единственного здесь, кто последовательно давал понять, что он против войны, со всех сторон посыпался ропот.
Получив слово после того, как председатель навёл порядок, министр сухопутных сил сказал:
— Разве это разговор? Военная сила империи Раса и герцогства различаются как небо и земля, даже сравнивать смешно.
Тогда старший комиссар Лиан Рагнар переспросил:
— А если, как и сказала глава дома Рунос, они и вправду взорвут то поместье? И если от этого действительно образуется туман?
На это министр сухопутных сил фыркнул:
— Если они сделают такой глупый выбор, для нас это будет удача. Как этот туман перейдёт через пролив? Тогда погибнет одно только герцогство — разве это не удача для империи?
От слов министра, представлявших мысли всех, люди в зале согласно захлопали. У них и вправду была уверенность, но и идти против разгневанного императора им не хотелось.
И всё же Лиан Рагнар был твёрд:
— Мысль полиции ясна. Не знаю, как думают в родах войск, но первая обязанность полиции — беречь Его Величество и граждан империи. Полиция не станет мириться с опасностью того, что туман перейдёт сюда, будь эта вероятность хоть один шанс из ста.
Когда Лиан договорил, снова поднялся шум: полицию бранили за «глупую до нелепости осторожность».
Мнения сошлись на том, что в отношении герцогства, пошедшего против воли императора, нужны меры взыскания.
Итог — бомбардировка.
Бомбардировка как мера за нарушение воли императора и как способ проверить, чем ответит герцогство.
