И, даже когда Эйприл медленно опустила руки, он, вопреки обыкновению, не принялся болтать. Педжин, застыв, только тёр губы, которые она поцеловала, а потом спросил:
— Я тебе нравлюсь?
— Да.
Только тогда, поняв её слова до конца, он сам собой расплылся в улыбке.
А потом обхватил её за талию и снова стал целовать. Эйприл растерянно отстранила его губы:
— Ответь хоть что-нибудь.
— То, что я говорил сто раз, ты мне и ответила. Что тут ещё отвечать?
— Я сказала, что ты мне нравишься, — значит, у тебя должно быть об этом какое-то мнение?
— Нет. А, есть. Кажется, я умру. Сейчас мне страшно: и голова, и сердце вот-вот разорвутся.
— Мрачно как-то.
— Это ты мрачная, раз слышишь в этом мрак.
— Давай не ссориться. Хотя бы сейчас.
— Понял.
Педжин кивнул, а потом сам того не заметив улыбнулся и спросил:
— Правда? Я тебе нравлюсь?
Тогда Эйприл кивнула:
— Да. Нравишься.
— Скажу на случай, если ты забыла: я ведь и предложение делал.
— Разве слова «нравишься» не включают и ответ на это?
— Вовсе нет. Ты можешь считать, что я нравлюсь, а как супруг — дрянь.
— И правда. Не уверена, что у тебя есть достоинства как у супруга.
— Не соглашайся. Это ведь пример.
От укора Педжина Эйприл расхохоталась. А потом кивнула:
— Хорошо.
— Брак?
— Да. Брак. Принимаю предложение.
От её ответа Педжин снова сгрёб Эйприл в объятия. И чувствовалось, как он смеётся всем телом.
Он выглядел таким счастливым, что даже Эйприл в ту минуту засмеялась, будто у неё нет никаких забот.
Посмеявшись так, оба ненадолго умолкли. Особенно Педжин, получивший ответ на предложение, какое-то время стоял неподвижно, будто окаменев. А потом наконец шумно выдохнул и прижал обе руки к груди:
— Я слабый, так что нельзя, чтобы у меня вот так колотилось сердце. Если дыхания не хватит, это опасно.
Только что он говорил так, будто его жизнь не важна, а, едва получив уверенность, что нравится, — уже кривляется. Эйприл покосилась на него:
— Притворщик.
— Честно говоря, притворяюсь, но всё-таки, если тот, кто тебе нравится, говорит, что ему не хватает дыхания, надо сперва встревожиться.
Лицо у Педжина, говорившего это, было таким светлым, что впору было усомниться, тот ли это человек, что был недавно.
Эйприл смотрела на слишком уж воодушевлённого Педжина и пробормотала:
— Уж больно ты радуешься, немного…
— Что «немного»? Раздражает и смотреть противно?
— Что ты так мрачно?
Ей было неловко.
Но сказать, что неловко, было неловко, и Эйприл чопорно сказала:
— В общем, не радуйся так сильно. Мне не нравится.
Педжин, похоже, понимал и то, что она отвечает так от смущения. Об этом говорило его довольное лицо. Впрочем, сейчас, что ни скажи, испортить ему настроение было, кажется, невозможно.
Эйприл покосилась на кровать, потом снова посмотрела на лицо Педжина. А потом развернула его и сказала:
— Не выйдет. Сегодня спим порознь. Выходи.
— Что ты такое говоришь. Где это видано — принять предложение и тут же выгнать?
— Я сегодня не смогу с тобой спать.
— Ой, не хочу. Уложи меня.
Педжин сказал это будто канюча и снова повернулся к Эйприл. И, прежде чем она собралась с мыслями, наклонился и поцеловал.
Пока Эйприл на миг потеряла себя от этого поцелуя, Педжину стало неудобно стоять наклонившись, и он поднял её одной рукой. А другой взял подушку, положил на подоконник и усадил её сверху. Эйприл машинально обняла его за шею, а потом с запозданием замерла и оглянулась. За окном только шёл снег, и никого не было видно.
И всё же, видя, что она тревожится, будто её видно снаружи, Педжин задёрнул за её спиной штору. И, целуя Эйприл в губы и в шею, ненадолго остановился, посмотрел ей в глаза и спросил:
— Я тебе правда нравлюсь?
Улыбка в глазах спрашивавшего это Педжина выглядела до крайности счастливой, и Эйприл ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ:
— Да.
— Не говори только «да».
— Нравишься.
— Нельзя ли говорить это почаще? Что нравлюсь.
— Поняла.
Эйприл кивнула, взяла Педжина за ворот и притянула ближе. А потом поцеловала его в нос и сказала:
— Нравишься.
Она поцеловала его в щёку, в губы и продолжила:
— И немножко люблю.
— …
— Очень нравишься.
— …
— И… хочу выйти за тебя.
— Хватит, больше слушать не могу. Мне так счастливо, что даже страшно…
Пробормотав это, Педжин прошептал ей на ухо:
— А я очень люблю и немножко ты мне нравишься.
— У нас с тобой наоборот.
— Если я постараюсь, чтобы ты любила меня сильнее, станет одинаково.
— По правде, похоже.
От слов Эйприл Педжин издал «м?», будто прося объяснить подробнее. Эйприл продолжила:
— Ты ведь говорил, что хорошо спишь только рядом со мной?
— Да.
— Я не знала, но со мной так же.
Эйприл посмотрела на окно, дрожавшее от ветра, и сказала:
— В ту ночь, когда ты вёл бой в порту Рунос. Мела метель, окно дрожало… и тогда я подумала: и правда. Рядом с тобой я тоже этого звука почти не слышу.
— …
— Рядом с тобой я тоже думаю о тебе, и шум мира почти не слышен. Вот я и подумала: если моё сердце такое же, как твоё, то, как ты и сказал, не любовь ли это.
Прекрасные глаза Эйприл, говорившей это, глядя в окно, снова обратились к Педжину.
— Странно, да? И сейчас так. Пока я с тобой, мир мне кажется тихим.
От её голоса и от взгляда, в котором была не ласковая, но твёрдая любовь, у Педжина было лицо человека, которому хочется сказать что-то ещё, но он не смог. И только кивнул и крепко её обнял. В дрожи его дыхания переполнявшее его чувство передалось и Эйприл.
Эйприл прошептала на ухо Педжину, который никак не мог её отпустить:
— Пойдём в кровать.
От её слов Педжин наконец отпустил Эйприл, взял за руку и повёл.
А дальше было так, как она и сказала.
Ветер так яростно стучал в окно, а человеческое ухо этого совсем не слышало.
* * *
Улёгшись, они пролежали всего несколько часов и снова поднялись. Потому что надо было узнать, как отозвались горожане на статью.
Педжин, проснувшийся первым, ласково сказал проснувшейся вместе с ним Эйприл:
— Спи ещё. Тебе можно не вставать.
— Надо вставать…
Эйприл пробормотала это и через силу поднялась. А потом ни с того ни с сего ударила по руке Педжина, который смотрел на неё, не в силах стереть улыбку, и попеняла:
— Что ты всё смеёшься?
— Ну, можно ведь и посмеяться. За что бить-то?
— Смейся в меру.
— Сама заставляет смеяться — и ещё шумит.
— Когда это я?
— Во-первых, ты сейчас слишком красивая.
Эйприл говорила это, даже сдвинув брови, а Педжину она, похоже, была нестерпимо мила. И спутанные золотые волосы, и ясное лицо, и даже губы, чуть надутые оттого, что она только проснулась, радовали Педжина.
— К тому же ты сказала, что я тебе нравлюсь. Нет слов, от которых смеялось бы больше.
— Я передумаю.
— Жаль, но сердце передумать нельзя. Я и сам тебя любил, оттого и знаю.
Педжин озорно улыбался и дразнил её, а её, к досаде, это не раздражало. Эйприл, изумившись, в конце концов усмехнулась.
— Ага, хорошо. Так что можешь не проверять мои чувства вот так с самого утра.
— Тогда впредь говори, что я тебе нравлюсь, до того, как я стану проверять.
— С утра ты и правда докучлив.
— Люблю.
От его слов Эйприл вздохнула, поцеловала его в лоб и ответила:
— Обидно, но у меня так же.
— Удивительно, что благодаря слову «обидно» это звучит искренне.
Педжин с довольным лицом поднялся. Но, не желая разлучаться с Эйприл, состроил жалобную мину и вернулся к ней. Педжин пробормотал:
— Скажи мне: пошёл вон.
— Не хочу. Не уходи.
— Ох, ну прошу.
Педжин, притворно всхлипнув, обнял Эйприл и снова лёг в постель.
К счастью, будто чтобы вытащить его, ослабевшего волей, снаружи послышался голос Баумана:
— Госпожа, прибыл профессор Рам.
— Профессор Рам?..
Эйприл с недоумением отозвалась. Бауман сказал:
— Да, он говорит, что выяснил нечто важное и должен увидеть вас немедленно. И, если возможно, хочет передать это вам обоим.
От его слов оба торопливо поднялись.
