Логан, что взял на себя доставку императора в порт, сказал Лиану:
— Господин старший комиссар, дело и правда серьёзное.
Тогда Лиан, что говорил с Педжином о рыбалке, вздохнул и спросил:
— Фокусы не выходят?
— Вы всё ещё интересуетесь моими фокусами.
— Похоже, хоть мне на них смотреть.
— Такого внимания вполне доста…
Педжин попенял и оборвал болтовню Логана:
— Ты о серьёзном деле говори. Оно ведь на самом деле и не серьёзное?
— А! И всё же серьёзное. Его величество император, представьте себе, повредил руку.
— Это все знают.
— Яд в красителе Рунос ведь обезвреживает туман? Так вот, этот яд впитался в рану, и рана всё усиливается. Разве не серьёзное дело — яд расходится, а способа его вывести нет вовсе?
От восторженного лица Логана и Педжин, и Лиан в конце концов рассмеялись следом.
Логан в мгновение ока исчез — понёс эту срочную и радостную весть полицейским, включая Пола.
Когда снова остался один шум волн, Педжин сказал Лиану:
— Придётся отрезать, пока не разошлось дальше. В таких случаях.
— Это и есть человеколюбие.
Лиан горячо согласился и кивнул.
Прочитав по его лицу тоску по сестре, которую он проводил, Педжин сказал:
— Скучаю.
— М?
— По той малявке.
Лиан, поняв, что речь о той единственной среди братьев и сестёр, кто так и не вырос, с улыбкой ответил:
— Она бы обиделась на «малявку». Она бы уже выросла.
— Может, и так.
Педжин поцокал языком и продолжил:
— Обидно. Ушедшие остаются прежними, а меняемся только мы.
— И обижаться не на что. Жизнь — трясина, так надо провожать с добрым сердцем. Ей, наверное, хорошо.
— А ведь и с нами тут, в этой трясине, ругаться и жить было бы неплохо.
— …
Лиан обернулся к Педжину и слегка улыбнулся:
— Это хорошо.
— Что?
— Что ты, кажется, полюбил жизнь, пусть она и трясина.
Педжин, замерший от слов друга, с редким для него смущением пробормотал:
— Оттого что есть Эйприл.
— Я про то и говорю, что это хорошо.
— Я понял, просто хотел ещё раз произнести имя.
— Точно, надо скорее уезжать. Раздражаешь.
— На свадьбу приезжай непременно.
— А то не приеду?
— Не приедешь — значит, мы больше не друзья.
— И ты, малый, так же. Не умирай, пока я не женюсь.
— Ручаюсь, что проживу дольше тебя.
Так они препирались до последнего, а когда пришло время прощаться, разошлись, даже не пожав руки. Оттого что иначе могли расчувствоваться.
Лиан крепко сжал в руке ключ, что дал Педжин, и поднялся на корабль.
Он указал капитану, куда идти, и вместе с судовым врачом отправился в тюрьму на дне корабля.
Лиан посмотрел на Аугуста Лилихилла и улыбнулся. Ему послышался светлый смех умершей сестры.
Лиан сказал врачу:
— Ту часть, куда разошёлся яд, придётся отнять?
— Да, это лучший способ выздоровления.
— Тогда прошу вас.
Лиан сказал это, подтащил стул, поставил его перед камерой и сел. И встретился взглядом с Аугустом Лилихиллом, что тряс прутья решётки.
Перепуганный император закричал:
— Л-Лиан! Так нельзя! Не делай того, о чём пожалеешь!
— Жалеть придётся вам, Ваше Величество.
Он невозмутимо пробормотал:
— О том, что не следовало убивать мою семью.
Лиан просто смотрел, как начинается операция.
Эйприл, наверное, не помышляла о таком крайнем лечении, но Лиан и не собирался поступать иначе. Он лишь подумал, что глава рода Рунос — человек добрее его, а никакого чувства долга не испытал.
* * *
Пришла весть, что Лиан с помощью Педжина взял власть и посадил Миллера на уходящий корабль.
Наконец Эйприл и Педжин вернулись в поместье Рунос.
Эйприл, что вернулась после нескольких дней в герцогском дворце, собралась было войти в дом, но Педжин встал спиной к двери и её задержал:
— Погоди.
— Что?
— Есть что показать.
— Что?
— Для начала закрой глаза.
Педжин сказал это и закрыл ей глаза руками.
Эйприл недоумевающе спросила:
— В нашем доме есть что мне показать?
— Есть, говорю. И мне нравится, что «наш дом».
— Дом, где живём вместе, значит, наш — что ты каждый раз этому дивишься?
— И всё-таки он твой. Ты ведь тоже не считаешь герцогский дворец своим домом.
— Это верно…
Пока Эйприл сразу же соглашалась, Педжин вместе с ней, с закрытыми глазами, вошёл в холл.
Эйприл с улыбкой сказала:
— Жар-то спал.
— Я поскорее поправился, чтобы за тобой ездить.
— Молодец.
Эйприл в знак похвалы похлопала Педжина по тыльной стороне ладони, и Педжин рассмеялся. И медленно опустил руки.
— Ох…
Эйприл так и застыла и удивлёнными глазами оглядела дом.
Все слуги, включая Баумана, вернулись и ждали её в холле.
Огромное поместье, что какое-то время было вверх дном от беженцев, вернулось к прежнему виду, будто и не переживало никакой суматохи.
Фред вручил ей связанный крючком цветок и сказал:
— Вы, госпожа, любите цветы, а его высочеству, говорят, пока надо от цветов держаться подальше. Вот бабушка и связала цветок.
— Прекрасное решение. Что ни говори, она у вас удивительная.
— Я тоже так думаю.
Когда Фред, что за войну незаметно подрос, смущённо это сказал, Ханна подтолкнула мальчика в спину:
— Всё. А ты теперь учись! В университет ведь надо!
— Даже когда война, а человеку надо учиться…
— А то как же?
Разговаривая так, единственный на свете друг убежал, а Эйприл, радостно поздоровавшись с каждым из слуг, вместе с Педжином встала у двери комнаты.
Эйприл немного заглянула внутрь и спросила Педжина:
— Вот сюда-то и надо было входить с закрытыми глазами, разве нет?
— Ты ведь такого не любишь.
— Да, верно. Но зачем же ты тогда закрывал?
— Чтобы слугам было весело. Видела их лица?
— Выглядели весёлыми.
Эйприл согласилась и кивнула.
В спальне обоих было полно свечей.
За окном, где были ровно подвязаны новые занавески, которые выбрал и повесил Педжин, только теперь, в одиннадцатом часу, садилось солнце.
В саду с недавних пор играли музыканты, которых нанял Педжин. Музыка была мягкая и сладкая.
Эйприл заметила на столе разложенный чертёж и маленькую шкатулку и подошла к столу.
Эйприл открыла шкатулку, достала браслет и протянула запястье, и Педжин, застёгивая его, сказал:
— Фред, говорят, рисовал ночами напролёт. Впрочем, что же делать, если он в таком юном возрасте уже создал главный труд?
— Гениальность ведь всегда проявляется в детстве.
— И то правда, я вот тоже с малых лет красив.
— Так и знала, что ты это скажешь.
Эйприл попеняла ему и посмотрела на браслет у себя на запястье. Он сиял чисто, как солнце в ясный день, когда только что кончился дождь.
— Красиво.
— Хотя ты красивее.
— Это-то да.
Эйприл машинально ответила и, не будучи такой бесстыжей, как Педжин, смутилась и заморгала.
Педжину такая Эйприл была так мила, что он громко рассмеялся, а потом схватился за бок и скривился от боли.
— Ох, я ведь ещё не совсем поправился. Из-за тебя забыл.
— И это моя вина.
— То, что я думаю только о тебе, — точно твоя вина. Как ни думай.
— Я совсем не согласна, но ты больной, так что спущу. А как поправишься, ничего спускать не буду.
— Говоришь так, будто когда-то много спускала.
Они так препирались, а улыбка ни на миг не сходила с их губ.
