Вернувшись домой и поспав, Эйприл открыла глаза и вспомнила, что́ она слышала: Педжин заранее научил Фреда бриться.
Сидя и оглядывая свою спальню, она и вправду обнаружила следы, что остались от Педжина.
По всему дому были следы, оставленные Педжином. Вещи, которые он накупил, тяжко вздыхая — как это, мол, можно жить, устроившись так кое-как, — обнаруживались во множестве даже при беглом взгляде.
Как он научил всякому Ханну и Фреда, так и Эйприл он неизменно указывал на одно и то же.
Чтобы она берегла себя.
Твоё тело — твоё. А не имущество рода.
— И ворчлив же.
Пробормотав это, Эйприл поднялась.
Его слова особого действия на неё не оказывали. Она с детства была упряма, и Педжин прекрасно это знал.
Если он и вправду тревожится, пусть является сам и останавливает.
А до тех пор она собиралась делать что хочет.
Да и вообще сейчас у неё не было столько свободного времени, чтобы себя беречь. Пока Педжин лежал, Миллер вполне мог покуситься на её жизнь. А если Педжин и правда очнулся, Миллер и подавно заторопится.
То, что будет после отъезда Педжина в империю, они распланировали заранее.
Миллер был человеком куда более слабодушным, чем казалось. Успокаивать его всегда было делом Хайди.
Ещё до того, как Эйприл обручилась с Миллером, в его жизни прочно было устроено место для Хайди.
Эйприл знала: даже выйди она за Миллера, Хайди осталась бы рядом с ними.
Ненависть она бы не скрыла, но кое-как вышла бы замуж и кое-как жила. Жаловалась бы родителям, а потом и сама встретила бы новую любовь.
Думая при этом: всё равно ведь замуж выходят не по одной только любви.
При любом раскладе Миллеру нужна была Хайди. А потому, чтобы поколебать Миллера, надо было, по всему выходило, отделить от него Хайди.
Эйприл собиралась впредь сделать так, чтобы Хайди сама захотела роли великой герцогини.
У неё был намеченный распорядок, и потому, едва проснувшись утром, она вместе с госпожой Ив начала собираться. Она уже было выходила из поместья, когда служанка дома Рунос, Фанни, вытаращив глаза, сказала:
— Куда вы опять собрались?
— У меня есть замысел.
— Какой ещё замысел?
— Не вижу причины рассказывать вам всё.
Когда Эйприл прищурившись ответила так, Фанни, которой, видно, было жарко от только что поднявшейся выше нуля погоды, закатала рукава и сказала:
— Вы и суток дома не пробыли — какой ещё замысел? Так я и знала. Господин полицейский заранее говорил: если станете разъезжать как вздумается, передать вам, чтобы отдохнули.
Когда так заговорила даже служанка, нанятая совсем недавно, Эйприл тяжело вздохнула:
— Этот подлец и без себя устроил, чтобы меня пилили…
— Он ведь не зря так тревожился. Вот я своими глазами вижу — тревога-то не напрасная.
— Поняла. Съезжу и отдохну. Так годится?
— Вы не только говорите, а делайте!
Ответив Фанни, что поняла, и приглушив её тревогу, Эйприл села в карету.
Приходит букет, тянется тревога, мальчик бреется.
Перед тем как потерять сознание, он и вправду приготовил очень многое и покинул этот остров.
Как это возможно — столько всего приготовить и не сказать одного простого слова: что он может быть в опасности?
В едущей карете Эйприл прислонилась головой к окну и тихо вздохнула.
Оказалось, что маленькая сумка, подвешенная в карете, оттопырена. Она открыла её и обнаружила стеклянную банку с леденцами. Там были разные леденцы, в том числе те самые, что Педжин когда-то дал ей — чтобы ела, когда злится.
А ведь брак был ложью, и прощения у неё он получать не собирался.
И букет, и тревога, и даже бритьё. Что всё это ради неё, Эйприл знала. Он оставил свою любовь к ней по всему поместью.
Во всех следах, что оставил мужчина, лгавший, чтобы она его забыла, столько несмирившейся тоски.
— Лгун.
Ничего другого об этом человеке она сказать не могла.
* * *
Дела пошли не так, как ожидал Миллер.
Он думал, что, когда выяснится, что владелица завода — Эйприл, те разгневанные горожане, что какое-то время окружали герцогский дворец, исчезнут.
А они теперь не верили газетам и верили собственному суждению.
Из того, что не оправдало ожиданий, сильнее всего давила на Миллера церковь.
Когда Миллер впервые расторг помолвку с Эйприл, церковь держала сторону нейтральную.
Она не поддержала ни дом Диеус, ни дом Рунос.
Внешне церковь стояла на том, что брак — дело, которое род с родом улаживают между собой.
И когда Эйприл разожгла огонь, который никто не мог объяснить, и когда герцогство накрыл туман, она тоже не встала на сторону какого-то одного рода. И то, что церковь сочла, будто произошло явление, проще всего объясняемое словом «ведьма», и требовала суда над ней, было всего лишь линией в отношении её лично.
И пусть завод принадлежал Эйприл, но, поскольку в итоге отыскалась настоящая причина странных явлений вокруг неё, церковь пока прекратила её осуждать.
Убрать Эйприл Рунос без труда Миллер не мог.
Раз она вышла из заточения и в мгновение ока стала влиять на дела по всему острову, способ убить её так, чтобы никто не узнал, исчез.
И всё же Миллеру хотелось подробно выслушать мнение церкви. Если у церкви возможностей нет, то в итоге, быть может, придётся искать другой путь — прибегнуть к помощи императора, как тогда, когда губили дом Рунос. Этого Миллеру тоже не хотелось.
Он условился о встрече со священником и вошёл в церковь. Но тут же понял, что желаемого он так просто не добьётся.
В церкви был человек, пришедший раньше него. Эйприл Рунос.
Миллер заметил Эйприл, сидевшую на пустой церковной скамье, и сдвинул брови:
— Эйприл.
Она не обернулась, и Миллер подошёл ближе. Только тогда она к нему обернулась:
— Опоздал? Мне сказали, что ты придёшь, вот я и ждала.
Миллер сел рядом с ней, на некотором отдалении. И, глядя на святыню перед собой, заговорил:
— Зачем ты меня ждала?
— Если тебе есть что сказать, говори мне. Не священнику.
— Мне не о чем с тобой говорить.
— И у меня вопросов не так уж много.
Она ровным голосом продолжила:
— Педжин очнулся?
От её слов Миллер невольно поморщился и повернул голову к Эйприл.
Миллер сказал:
— Нет.
— Не слишком ли поздно ты отвечаешь?
— …
— Впрочем, ты и всегда-то плохо умел лгать.
Сказав это, Эйприл посмотрела Миллеру в лицо.
Миллер увидел, что Эйприл сильно измотана.
Как ни старалась госпожа Ив, живость к пересохшим губам возвращалась туго. Оттого что не было ни простого питания, ни отдыха.
Миллер, глядя ей на губы, сказал:
— Губы потрескались.
— Это сейчас важно в нашем разговоре?
— Если это важный разговор, надо было сделать так, чтобы такое не бросалось в глаза.
— Раз ты всё время так уводишь разговор, значит, Педжин точно очнулся.
Сказав это, Эйприл тоже перевела взгляд туда, где была святыня.
Короткое солнце вошло сквозь стекло во всю церковь.
Там, где темнота глубока, солнечный свет действует ещё сильнее. Чтобы затащить внутрь хоть немного больше света, зодчий этой церкви долго ломал голову. И то, что вышло, было превосходно.
Эйприл сказала:
— Священник не станет с тобой говорить. Что ты скажешь, было ясно, вот я и пришла первой и поговорила.
— И что же ты сказала?
— О причине тумана. И о свете в доме Рунос. О том, что свет дома Рунос шёл с того завода.
Тут одна из свечей, что горели постоянно, погасла.
Эйприл поднялась и подошла туда, где стояли свечи.
Эйприл бросила монету в ящик для приношений и достала из ящика новую свечу. Потом чуть подплавила её низ о другую свечу и поставила на место погасшей.
Когда вот так зажигали новую свечу, люди правого острова загадывали желание.
Эйприл взяла лежавшие рядом спички, зажгла новую свечу и сказала:
— Что ты думаешь о любви?
— Уж наверное, знаю о ней больше твоего?
— Это верно.
Эйприл согласилась и посмотрела на свечу.
— А о том, как любовь уходит из рук, наоборот, я знаю лучше.
— Что ты хочешь сказать?
— Тебе твоя любовь была дороже всего. И потому ты уничтожил всю мою любовь.
Она закрыла глаза и сложила руки:
— Так пусть и твоя любовь погибнет вся.
— …
— Я буду молиться.
Миллеру на миг показалось, что его обдало холодом, и он потёр шею сзади. Будто его резануло жутью.
