* * *
Всё время, пока готовились к свадьбе, Педжин жил у Рунос.
Эйприл нахмурилась, глядя, как Педжин с невозмутимым видом входит в её спальню с серебряным подносом, на котором был обед:
— Как это ты так уверенно нахлебничаешь?
— Оттого и не уверенно, что вот, обед приношу. Хотя, по правде, у меня была отговорка.
Педжин с наглым лицом поставил поднос и указал на окно:
— Собирался сказать, что из-за снега не доеду. А люди всё расчищают.
На эти его слова Эйприл вздохнула и пробормотала:
— И чего они это делают? Заходят в чужие владения.
— Через несколько дней наша свадьба. Боятся, что снега наметёт столько, что гости не доедут.
— Я на эту свадьбу столько народу наняла — уж как-нибудь сама расчищу.
На её ворчание Педжин попенял:
— Они ведь говорят спасибо.
— Знаю. А это мой ответ на их спасибо. Люди герцогства ведь такие.
— Не сходимся мы душевно.
Педжин покачал головой, а потом накинул на поднявшуюся с кровати Эйприл толстую вязаную кофту, которую связала бабушка Фреда.
Эйприл запахнулась, села, откусила горячий хлеб и сказала:
— Хорошо, что при тебе много еды.
— Пока меня не было, у вас, кроме блинов, ничего не водилось — и это в доме Рунос, разве годится?
— Блины ведь вкусные.
— Что вкусного, если каждый день одно и то же? Ты просто другой еды не знаешь.
Педжин сказал это и забрал у Эйприл хлеб, который она ела.
Он раскрыл булку, где были только масло и сыр, положил несколько соусов, оленины и вдоволь овощей и вернул Эйприл:
— Раз уж есть, так есть вкусно.
— Ты кладёшь слишком много соуса.
— Это ты ешь слишком пресно. Люди правого острова вкуса не знают, вкуса.
Ей хотелось что-нибудь возразить Педжину, который поучал её насчёт еды, но то, что сэндвич с сочетанием разных соусов оказался куда вкуснее прежнего, было правдой.
Педжин сказал Эйприл, которая без лишних слов ела сэндвич:
— Поняла? Сэндвич — это соус. Соус.
— Помолчи.
— Ага, верно. Я вообще шумный.
Педжин съязвил и сам умял здоровенную ржаную булку с несметным количеством оленины.
Наевшись, он тут же принялся за медовый пирог.
С Педжином еда и вправду становилась вкуснее.
Всё время, что он жил у Рунос, он чересчур пёкся о каждой трапезе Эйприл. И до звона в ушах твердил, что вкусно и как есть, чтобы было вкусно.
Эйприл подцепила вилкой большой кусок пирога и сказала:
— Уедешь в империю — буду вспоминать тебя из-за еды.
— Не лги, ты обо мне и думать не станешь.
Педжин всегда так отвечал. Он, похоже, всерьёз был уверен, что Эйприл забудет существо по имени Педжин Диеус до полной размытости.
А потом, будто желая перевести разговор, завёл другой:
— Отец Ханны. Ты слышала, что он умер?
— Да.
— Жаль, погибнуть от тумана. Единственный, кому было за тридцать.
Педжин сказал это и присмотрелся к лицу Эйприл. Она сказала ровным голосом:
— Ханна посветлела. Будто сбросила ношу.
От её сухого отклика Педжин с облегчением улыбнулся.
И, когда они так проводили заснеженный день, снаружи послышался топот: это бежала Ханна, вернувшаяся на каникулы в поместье.
— Барышня! Барышня!
От возбуждённого голоса девочки Педжин поднялся и вышел к двери:
— Не бегай, будущая полицейская. У полицейского должна быть степенность.
— Свадебное платье привезли!
— А, ну тут надо бежать. Виноват.
Педжин мигом переменил тон и ещё быстрее скрылся вместе с Ханной — смотреть свадебное платье.
Эйприл обомлела, усмехнулась и отпила кофе. А потом снова обернулась к двери, за которой ушли Педжин с Ханной.
Число пострадавших от этого тумана резко уменьшилось, а вот в списке погибших как раз оказался отец Ханны. И с тех пор Ханна изрядно привязалась к Педжину.
Эйприл смутно догадывалась, что между этими двумя вещами есть связь, но копать глубже не собиралась ни капли. Наоборот, взялась бы за лопату — так только чтобы закопать поглубже.
Ведь, не умри отец Ханны сам, она собиралась предпринять что-нибудь.
Здоровый мужчина пропивал деньги, которые дочь зарабатывала ценой потерянной на фабрике кисти.
Ему было жаль, что дочь, которой достаточно уметь читать и писать, чтобы работать, ходит в школу, — да ещё и занял под неё деньги.
Эйприл в глубине души почувствовала облегчение от его смерти.
Если так со мной, то с Ханной и подавно.
Это было видно уже по тому, что Ханна, которая терпеть не могла Педжина за то, что тот всё расследует ни в чём не повинную Эйприл, полностью перед ним раскрылась.
Тем временем Педжин, сбегавший вниз посмотреть платье, снова примчался наверх и сказал Эйприл:
— Говорят, надо скорее примерить, и, если надо подогнать, подогнать?
— Что подгонять, если шили по мерке?
— Ради безупречности.
— Долгая же это история — свадебное платье.
Эйприл поворчала, но и ей было любопытно взглянуть на готовое платье, и она поставила чашку и пошла в гардеробную.
* * *
— И правда роскошное.
Эйприл тихо восхитилась, глядя на готовое платье.
Свадеб она видела немного, но почти все они были пышные. И всё же такого роскошного платья Эйприл не видела никогда.
Она считала белый цветом пресным. Ведь в стране, где снег идёт до оскомины, ничего нет обычнее белого.
И всё же это белоснежное платье и в глазах Эйприл выглядело роскошным. Сочетание бессчётных камней и кружева было верхом красоты.
Эйприл с помощью снова встреченных работниц переоделась в свадебное платье.
И тут Педжин, ждавший снаружи, спросил:
— Скоро?
— Уже готово.
На ответ Эйприл Педжин тут же собрался войти, но работницы поспешно преградили дверь:
— Нельзя, господин комиссар!
— Говорят же, увидишь свадебное платье до свадьбы — быть беде!
Тогда Педжин, стоя за дверью, сказал:
— Ничего. Мы всё равно, что бы ни было, будем жить хорошо.
— Ох, чего только не выдумаете, лишь бы поглядеть на невесту в платье!
Работницы попеняли ему, но не смогли одолеть упрямства Педжина и вышли, оставив Эйприл.
Педжин вошёл в гардеробную. Для того, кто прорывался с таким трудом, он долго ничего не говорил.
Вечером, когда ночь удлинилась, как полярная, Эйприл, стоя под газовым светом, посмотрела на него и сказала:
— Замужней жизни у нас не будет, так что и беде взяться неоткуда. Вот только сказать это нельзя.
— И правда.
Педжин сказал это и пристально смотрел на Эйприл.
Эйприл тоже подняла глаза на Педжина, чьи глаза — оттого ли, что светил газовый рожок, — притягивали ещё упорнее обычного.
Немного погодя он заговорил:
— Безупречно.
— Да?
— Да.
Он кивнул и пробормотал:
— Слишком безупречно. Завидую тому, кто и вправду на тебе женится.
— …
— Тот, кто будет любить тебя, будет счастлив.
Эйприл казалось, что из глаз Педжина к ней доносится бессчётное множество историй.
Почти все они были прекрасны. Печальные, но обычно оттого ещё более прекрасные истории передавались через его глаза.
Эйприл невольно подняла руку, коснулась щеки Педжина и сказала:
— Отчего у тебя такое лицо?
— Какое лицо.
— Точно не скажу… печальное.
— Через месяц я тебя не увижу — как тут быть счастливым.
Педжин накрыл своей ладонью руку Эйприл, лежавшую у него на щеке. С лицом человека, впервые за долгое время ощутившего чужое тепло, он закрыл глаза и пробормотал:
— Грустно.
А потом медленно открыл глаза и, с горечью глядя на платье, которому не прожить и дня, продолжил:
— Как же прощаться с такой женщиной… Вот о чём я думаю. Так что, когда я буду садиться на корабль в империю, не приходи.
— Почему? И не провожать?
— Не провожай. Увижу твоё лицо — не уеду. И на свадьбе как можно меньше на меня смотри. Как я уеду, если ты будешь так красива. Не уеду. Не смогу уехать…
Эйприл странным образом не могла смотреть прямо на бормотавшего это Педжина.
Истории, что доносились из его глаз, до странного разрывали ей сердце.
Он ведь красив и оттого способен даже радостную историю заставить звучать печально. И самый пустяк, с этим жалким лицом, разрывает сердце другому.
Оттого эти глаза и остаются в груди.
Эйприл изо всех сил старалась думать об этом только так.
