Эйприл какое-то время не отвечала, но взгляд её нет-нет да и падал на рану на щеке Педжина.
Тем временем гондола добралась до плоскогорья у самой вершины.
С одной стороны вздымалась скала, и с неё сбегал один поток водопада.
На ровном месте стояла занесённая снегом маленькая хижина, где можно было ненадолго передохнуть. Когда они вошли, слуги уже развели огонь в очаге, и было настолько тепло, что можно было снять верхнюю одежду.
Эйприл огляделась на красивые убранства внутри хижины и восхитилась:
— Хорошо украшено.
— Это я приехал пораньше и сделал.
Педжин небрежно отозвался и поставил на стол корзину для пикника, которую нёс сюда.
А Эйприл встала у окна, откуда виднелись все моря мира, и вдохнула. Оттого ли, что море было далеко, но солью не пахло, чувствовался лишь запах леса и снега.
Выдохнув, Эйприл сказала:
— Мир, оказывается, окружён волнами.
На её слова про себя Педжин с усмешкой над собой ответил:
— То-то жить нелегко. Оттого, наверное, что волны накатывают без конца.
— Да. Похоже, жить вообще тяжкий труд.
Пока они так разговаривали, Педжин принялся выставлять на стол принесённую еду.
Когда Эйприл потянулась к корзине, чтобы помочь, Педжин перехватил её руку и отвёл:
— Я сам. Это ведь свидание, которое приготовил я.
— Значит, притронуться я могу только к тому свиданию, которое приготовлю сама?
— А что, ты тоже приготовишь для меня свидание?
— Как знать.
— Зря ты заставляешь меня трепетать.
Педжин поворчал и расставил еду как следует.
В корзине вместе со скатертью была плоская ваза, по виду подобранная к её узору. Но по дороге сюда цветы замёрзли, и Педжин, только взглянув на них, оставил их в корзине.
Из еды были хлеб, сыр и курица, хорошо протушенная в вине.
Педжин принёс висевший на кухне небольшой котелок, положил в него еду и стал разогревать. И, заметив, что Эйприл разглядывает вазу и цветы в корзине, спросил:
— Хочешь достать?
— Хорошо, когда есть украшение на середину стола.
— Помешай пока вот это.
Педжин сунул Эйприл лопатку, и она попеняла:
— А кто говорил не помогать?
— Да как я посмею такое сказать. Помогите, будьте добры.
— Ладно уж, помогу, — чопорно ответила Эйприл и тихонько рассмеялась.
Она была так мила, что Педжин сам того не заметив поцеловал Эйприл в лоб, а потом замер и отступил. И, наклонившись, посмотрел ей в глаза.
Эйприл, застывшая ещё сильнее Педжина, прищурилась и спросила:
— Что ты так разглядываешь?
— Проверял по лицу, злишься ли ты, когда тебя целуют. Неожиданно, но выглядишь спокойной.
— Не настолько, чтобы злиться.
От её ответа Педжин уставился на Эйприл, а потом внезапно поцеловал в губы. И, снова проверив её взгляд, сказал:
— Ага, вот тут злишься. Понял: не выше лба и не ниже губ.
— А ты не думаешь, что дело было в количестве?
— Ого, то есть, если изредка, то и губы можно?
— Как знать.
— Понял, буду проверять, получая нагоняй.
Педжин отшутился и вскоре отправился искать, чем заменить замёрзшие цветы. И, найдя в маленькой деревянной миске шишки, положил в вазу хвойные ветки и шишки и поставил на стол. А потом посмотрел на котелок, который Эйприл мешала лопаткой, и сказал:
— Готово. Молодец.
— Давай попробуем еду, которую я приготовила.
— Иногда ты и правда наглая. Впрочем, на мой взгляд, для тебя и это — приготовить.
Педжин кое-как согласился, положил из котелка две тарелки и поставил на стол.
Эйприл зачерпнула ложку и сначала понюхала. Пахло смесью разных пряностей. Взяв в рот, она почувствовала, как богатый вкус трогает язык в разных местах.
— Вкусно.
— Хорошо.
Каждый кусок доставлял ей удовольствие, и Эйприл дочиста опустошила тарелку, которую Педжин щедро наполнил.
Раньше она думала, как и все люди правого острова: не всё ли равно, лишь бы наесться.
Но Педжин, наезжая к ним, столько ворчал, что они едят одни блины, что ей стало приходить в голову: а не начать ли получать от еды побольше удовольствия.
Поев так, они достали из корзины чай и печенье.
Еда была из деревенского хозяйства, а вот чай — из тех, что поставляют ко двору. Печенье, испечённое довольно давно, было так себе, а чай — превосходный.
Прихлёбывая чай, Эйприл сказала:
— В Расе и правда много пряностей употребляют. Даже чай ароматизирован.
— По сравнению с правым островом — да. У нас ведь сперва должно хоть что-то расти, а потом уже — нравится или нет.
— Назови хоть какой-нибудь недостаток левого острова. А то обидно. Разве может от небольшой разницы в широте так отличаться погода?
— Небольшой она, честно говоря, не назовёшь.
— Ты на чьей стороне?
— На твоей при любых обстоятельствах, но неправда есть неправда.
— Не буду с тобой разговаривать.
— Как хочешь, мне и на твоё лицо смотреть хорошо.
— И на лицо моё не смотри.
— А я буду.
— Может, закрыть его?
— Неудобно будет только тебе.
Педжин съязвил, а потом и вовсе отложил ложку, подпёр подбородок и стал смотреть на её лицо. От нелепости этой ребяческой перепалки Эйприл фыркнула. А потом просто расхохоталась.
— С тобой я становлюсь совсем ребячливой. Обычно я не такая.
— Причины не знаю, но и я тоже такой становлюсь только с тобой.
Педжин засмеялся следом.
Глядя на неё вот так, со смеющимся лицом, Педжин заговорил:
— По правде, причину я знаю. Я — оттого что тебя люблю, а ты, как думаешь, отчего?
Когда колеблющийся свет свечи скользил по чётким чертам его лица, Педжин признавался в своей любви и хотел её ответа.
Он совершенно точно и превосходно знал собственную привлекательность. Понимал, какое лицо и какой голос могут очаровать собеседника.
Эйприл, не отвергая этого его очарования, медленно заговорила:
— Оттого что ты первый ведёшь себя ребячливо.
— То есть просто ребячлив я, влюблённый, а ты подыгрываешь?
— Да.
— А любви нет?
Вообще-то Педжин не был из тех, кто расспрашивает так упорно. Скорее наоборот: он уходил от трудных вопросов и чувствовал себя неловко перед прямым вопросом.
Но сейчас он не уходил. Как волна, что разбивается о скалу, и будто это разрушение никак на него не влияет.
Из-за этой его неспешности Эйприл не понимала в точности, что её ответ способен разбить его вдребезги.
— Любовь…
Когда она произнесла это слово и ничего не прибавила, Педжин откинулся на спинку стула и рассмеялся по-детски.
Он знал, что, даже ответь ему Эйприл, что любит, этим ответом он не будет доволен. Так что вот такое колебание было как раз впору.
Он повидал бессчётное множество лживых «люблю». Оттого ли, но теперь любовь казалась ему чем-то, что ему не позволено.
А главное, Педжин не хотел мучить её этим чувством, что грызло его изнутри.
Насмеявшись вволю, Педжин сказал ей:
— Эйприл, знаешь что.
— Я думаю над ответом. Дай мне ещё немного времени.
— Я не тороплю.
Он посмотрел на неё взглядом, подражавшим теплу чашки, которое чувствовал в руке:
— Даже если ты выберешь мир вместо меня, я не стану тебя ненавидеть.
— О чём это ты вдруг?
Когда Эйприл сдвинула брови и спросила, Педжин ответил:
— Когда начнётся война. Когда скажут, что где-то опять должен произойти взрыв.
— …
— Просто делай. Не бойся.
От его слов лицо Эйприл постепенно застыло.
— Это была статья просто для угрозы. На самом деле такого не случится. Да и вообще ты ведь говорил, что врач сказал: появись хоть немного тумана — и тебе опасно.
— А, зря я это сказал. Дал тебе ненужный повод для терзаний.
— Повторю: такого положения не будет.
— Не будет. Но если. Правда если на одну чашу весов лягут моя жизнь, а на другую — жизни людей правого острова, что ты сделаешь?
— Говорю же, такого положения не будет.
— Мы сейчас в худшем положении. И не удивительно, если то, что видится худшим сейчас, окажется лучшим. Я знаю, что ты выберешь большинство. Мне просто хочется, чтобы ты знала.
— Что знала?
— Я очень люблю слово «люблю». Мне казалось, что из всего, что я могу сказать, в него можно вложить больше всего искренности. Эйприл, я…
Голос Педжина отчего-то казался шумом волн, что слышен вдали от суши.
— Я по-настоящему тебя люблю. И даже все твои решения.
