Выслушав Эйприл, Педжин ответил до невероятного спокойно:
— Эйприл, я знаю, ради чего ты жила. Но, если этот остров займут, дальше ничего не будет. Самое важное в роду Рунос — это ты, Эйприл.
— …
— А насчёт поместья герцогский дом как-нибудь возместит.
— Что можно взять с мертвеца?
На её резкие слова Педжин фыркнул:
— Кто это умирает. Я в порядке. Врачи ведь всегда всё преувеличивают.
— Откуда у тебя такая уверенность?
— Говорю же, всё хорошо. По правде…
Педжин, тихо глядя в глаза Эйприл, продолжил:
— Если для тебя взорвать поместье приемлемо, то я хочу дать тебе победу. Мне всё равно, что я умру, лишь бы исполнилось твоё честолюбие.
То, что можно с таким светлым лицом говорить о собственной смерти, казалось Эйприл поистине, поистине странным.
— Эйприл, это моя мечта.
— …
— С той поры, как я полюбил тебя больше собственной жизни, это стало моей единственной мечтой. Нет. Это, наверное, первая мечта, которая у меня вообще была. Чтобы ты победила.
Ах, отчего же на этом острове так холодно.
Эйприл прожила на этом острове всю жизнь, а всё равно бывали минуты, когда этот холод её мучил.
Иногда, в иные дни, ей хотелось отсюда уехать. Она никогда не жила ни в одной стране, кроме этого острова, и потому и цель была смутной. Просто наугад в какие-нибудь края, что были в воображении.
Эйприл ничего не ответила на слова Педжина и просто резко отвернулась.
Педжин постоял на месте, дав ей побыть немного одной, а потом вернулся туда, где шёл совет.
И потом совет шёл без перерыва. Между тем то и дело входили и выходили солдаты и полицейские, доставлявшие донесения.
И, когда по предложению Педжина сделали короткий перерыв, как раз прибыл флотский из порта Рунос.
Эйприл отозвала его в сторону и тихо спросила:
— Насколько плохо было со здоровьем Педжина?
Когда Эйприл спросила, солдат с растерянным лицом ответил:
— Ничего особенного не было…
Похоже, они сговорились ещё до отъезда.
А то, что это говорит даже флотский, означало, что и Шейфер согласился на этот сговор. Всё время грызутся, а вот в такие минуты.
— Заступайтесь за то, за что стоит. Вы считаете правильным скрывать от жены, что муж болен?
— Э-это не так…
— А если не так?
— Ну…
— Говорите как есть. Точно.
Этому флотскому передали, что Педжин перед отъездом сказал: военному невозможно обмануть торговца, а потому поехать должен он. Так оно и вышло.
Эйприл сильно на него насела. В конце концов флотский, не сумевший в одиночку выдержать её напор, чуть не плача заговорил:
— Расанский корабль привёз много взрывчатки. Похоже, они хотели разнести порт так, чтобы им больше нельзя было пользоваться. Ведь сейчас всё, что способно принести на этом правом острове наибольший доход, собрано как раз в том порту.
— Но вы его отстояли.
— Да. И Его Высочество, и командир велели непременно отстоять порт. Надо было потопить вражеский корабль до того, как его орудия направятся на порт. Только одной огневой мощью кораблей правого острова потопить вражеский корабль было нельзя. И потому Его Высочество посоветовал воспользоваться маленькими скалистыми островками поблизости от порта.
Флотский вздохнул и продолжил:
— Как вы знаете, у нас корабли непрочные, но очень быстро меняющие направление, а главное — с очень малой осадкой. Командир вёл флот безупречно, и вражеский корабль послушно пошёл за нами туда, где скалистые островки. И в конце концов скала, которую вражеский корабль не заметил, нанесла ему сильное повреждение, и он начал набирать воду. Только к тому времени корабль подошёл слишком близко к порту, и часть его огня попала по пристани.
— Повреждения сильные?
— Рыбаки, оставшиеся в порту, говорят, что восстановят примерно за месяц.
— Хорошо.
Закончив донесение, флотский вздохнул и начал рассказывать о состоянии Педжина:
— И вот, когда порох разнесло ветром и он накрыл порт, Его Высочество начал кашлять.
— Сильно?..
— По правде… я знаю с чужих слов, так что точно не скажу. Слышал, что его сразу перевели во флигель, а кроме нескольких полицейских, что были там, и командира Шейфера, точно, наверное, никто не знает. Так или иначе, насколько я знаю, врач вошёл, и вскоре Его Высочество вышел наружу. Командир велел его удержать, но он был упрямец.
Флотский, машинально назвавший великого герцога упрямцем, торопливо зажал рот рукой. Но, успокоенный кивком Эйприл — продолжайте, — продолжил:
— Но раз он благополучно добрался сюда… значит, было сравнительно неплохо? Ведь и раньше он лез в море и простужался.
О состоянии здоровья Педжина, похоже, точно знали только самые близкие полицейские.
Эйприл кивнула на это объяснение и отпустила флотского.
Так или иначе, то, что даже этот флотский, вовсе не близкий к Педжину, передал, что видел, как тот кашляет, было доказательством, что признаки были тяжёлыми.
Педжин наверняка скрывал бы своё состояние и от близких подчинённых, а раз оно проявилось так, что видели и чужие, значит, дело плохо.
Эйприл постояла на месте, а потом направилась в комнату, отведённую Педжину. И, распахнув дверь без стука, увидела Педжина, стоявшего у открытого окна; он обернулся к ней.
Лицо было бледным, а платок в руке — насквозь в крови.
Педжин, убирая его в карман, сказал:
— Дом твой, значит? Что это ты вот так входишь в чужую комнату?
Он попенял ей, но лицо его выдавало улыбку, которую он не мог скрыть.
Это лицо, всегда радовавшееся ей, сегодня разозлило Эйприл.
Увидев её сердитое лицо, Педжин осторожно спросил:
— Ты спрашивала о моём состоянии у флотского, который приехал?
— Да.
— А я думал, ты оставишь это без внимания.
— И оставила. Я ведь у тебя не спрашивала.
— Всё хорошо. Ничего особенного и не было.
Педжин сказал это и направился к Эйприл:
— Пойдём. Я голоден.
— …
— Раз сюда снуют купцы, теперь еды много. Просто купцы не заглядывали, оттого и была одна еда — блины. Теперь-то я понял.
Эйприл молча выслушала его и кивнула подбородком на стул:
— Сядь. Мне надо поговорить.
— О чём?
— Сначала сядь.
Она сказала это и попросила слугу принести чай.
Пока готовили чай, Эйприл оглядела комнату Педжина.
Здесь было только две вещи.
Бумаги для подготовки к войне и Эйприл Рунос.
Карты обоих островов, а также более подробные карты побережья и морские карты.
Между всеми этими числами были следы Эйприл Рунос. Подарки от неё, письма, книга с вложенной её фотографией.
Казалось, что смысл для него имеют по-настоящему только эти две вещи.
Эйприл с чуть опустошённым голосом пробормотала:
— Скучная у тебя жизнь, и правда. Или война, или я.
От её слов Педжин рассмеялся:
— По правде, ты одна. Ведь и войну я хочу выиграть ради тебя.
— И ничего, что у тебя одна я?
— Ничего ли?
Педжин рассмеялся от нелепости:
— Раньше у меня не было ничего. А потом появилось одно.
— …
— Это не «ничего». Стало безупречно.
Он говорил это с довольным лицом.
Как раз тогда слуга принёс им чай. Эйприл, приведя мысли в порядок, пока заваривали чай и разливали по чашкам, заговорила только после того, как слуга вышел:
— Педжин, ты ведь ночью сказал? Что боишься, что я умру.
— Сказал.
— Я подумала… и не выходит. Мне тоже страшно.
От её слов Педжин кивнул:
— Знаю. Ты ведь больше не хочешь провожать никого из своих…
— Это не то.
От её слов Педжин замер и посмотрел на Эйприл.
Она продолжила:
— Тебе нельзя умирать.
Но и на слова Эйприл Педжин снова принялся её убеждать:
— Я ведь сказал. Я хочу, чтобы ты… завладела всем этим морем. И что ради этого не жаль отдать свою жизнь.
На эти его слова Эйприл твёрдо ответила:
— А я не хочу.
— Чего не хочешь? Это ведь твоя единственная цель.
— Нет, я могу заново собрать всё по одному с самого начала. Я это делала, оттого и знаю. То, что я поначалу считала важным, — не важно. Важно вот это море. Важны торговые дома рода Рунос за этим морем. А важнее всего — я.
— …
— Если я жива, я всё создам заново с самого начала. Я могу. Важнее всего я. Важнее всего то, чего хочу я!
Она повысила голос от нахлынувшего чувства, потом перевела дух. И, вернув себе некоторое спокойствие, снова заговорила:
— Так что ради всего, что у меня есть, ты умирать не должен.
Эйприл, глядя на Педжина, который — в хорошем ли, в дурном ли смысле — застыл и не мог вымолвить ни слова, сказала как объявление:
— Даже если отдам всё, что у меня есть, я куплю твою жизнь. Таково моё решение.
