Туман, что надвигался издалека, был непривычной плотности даже для людей правого острова.
Хотя ветер дул в сторону Расы, размеры его были так огромны, что он расходился по правому острову во все стороны.
В столице, где стояли оставшиеся расанские солдаты, творилось столпотворение.
Пусть краситель и изготовили в большом количестве, одежду выдали не всем солдатам. Более того, когда отняли краситель, что сделали заново и хотели раздать дополнительно, бед стало ещё больше.
А главное, что их устрашало, — то, что солдаты герцогства, которые такой непосильной войной на истощение затыкали фронт, понемногу отходили из столицы.
И там, откуда они ушли, находили брошенную ворохами одежду, окрашенную красителем.
Командиры, решившие, что вещи, оставленные врагом, окажутся ловушкой, велели всю эту одежду сжечь. При том что сами командиры были с головы до пят одеты в окрашенное красителем.
На глазах у солдат сгорела и исчезла последняя оставшаяся надежда. Чем дальше, тем сильнее вместе со страхом росло и желание вернуться домой.
Однако Раса сурово карала сбежавших командиров. Командир, которого, отступи он отсюда и вернись в Расу, ждала бы казнь, никак не мог отдать приказ возвращаться в Расу, и потому оставалось спасаться каждому самому.
Кораблей не было, так что с этого острова не выбраться, а единственным местом, куда можно было хоть как-то сбежать, казался девственный лес.
Что там, в девственном лесу, было неизвестно, но, если бежать вместе, кучей, зверя-другого одолеть, казалось, можно. Это выглядело лучше, чем быть накрытым тем туманом. Разговоры о том, не пересидеть ли там, а потом угнать какое-нибудь рыбацкое судёнышко и сбежать, расходились как поветрие.
В тот день, когда жгли оставленную врагом одежду, за ночь сбежало столько солдат, что и сосчитать было трудно.
* * *
Логан очнулся в тот час, когда туман только-только перевалил за область южного завода.
Пришедший в сознание Логан заметил Пола и Педжина, что как раз смотрели на него сверху, и ухмыльнулся:
— Не думал, что вы будете так за меня переживать.
Тогда Пол от нелепости поцокал языком, а Педжин попенял:
— Мы только что говорили, что хорошо, когда ты, малый, помалкиваешь. Не думал, что ты вот так сразу очнёшься.
Пока эти двое так переговаривались, Пол с трудом проглотил подступившие слёзы. И сказал Логану:
— Благодаря тому, что ты выжил и передал итоги исследования, силам это здорово помогло.
Стоило Полу это сказать, как всегда ехидный Логан, наоборот, посерьёзнел:
— С чего это вы вдруг так тепло заговорили? Неловко ведь.
— Пока ты лежал без памяти, много всякого передумалось. Надо было хорошо относиться, пока есть…
— Господин старший комиссар… то есть Ваше Высочество, у моего начальника что-то со здоровьем неладно. Не надо ли его освидетельствовать?
Оттого что Пол вдруг тепло его расхвалил, Логан скривился и раздражённо огрызнулся.
Педжин при виде этих двоих, поменявшихся местами, крепко зажмурился и сдержал смех. Он, потерявший на войне без счёта молодых, не мог смеяться вслух.
В тот миг, когда он вспомнил те цветущие жизни, смех пропал.
Глядя на такого Педжина снизу вверх, Логан спросил:
— А туман? Начался?
— Идёт сейчас. То ли из-за слабого ветра, скорость по наблюдениям невелика. И всё же неизвестно, когда подует ветер.
— Да, тут ведь правый остров. Что до погоды, тут ничего не предскажешь.
Согласившись так со словами Педжина, Логан на этот раз спросил Пола:
— Так что мне теперь делать?
Он спрашивал о стратегии.
На такие слова Логана Пол посмотрел на Педжина — мол, у него и спрашивай.
Когда и взгляд Логана обратился к нему, Педжин достал из внутреннего кармана записку:
— Она была среди бумаг, что ты принёс. Эйприл написала записку. Так и сделаем.
— Записку? Когда же она успела, посреди опыта на собственном теле…
Логан, у которого ещё не выветрилось действие наркотического обезболивающего и который бормотал сам того не замечая, осёкся. И, когда он украдкой посмотрел, каково Педжину, тот вздохнул разок со смирением и снова заговорил:
— Можешь не скрывать. Эйприл, конечно же, так и сделала бы. Мол, краситель мой, и я знаю его лучше всех.
— Да, мне передали, что она сказала именно так. Она страшно упряма. В делах ведь прекрасно идёт на уступки — так отчего же там, где дело касается её здоровья, она так упрямится?
И после этого Логан всё сыпал жалобами, что до сих пор сдерживал, и тараторил, а Педжину разговоры об Эйприл были попросту в радость, и он лишь слушал. Тем временем Пол, наконец отошедший от волнения оттого, что Логан очнулся, попенял:
— Ты что, выговариваешь сейчас всё, что накопилось, пока лежал без памяти?
— Да! И ещё немало осталось! Я как вкладчик страшно, страшно беспокоюсь!
— Ну да, всё-таки как вкладчик…
— Хватит уже брать мою сторону. Непривычно ведь.
— Ты гляди, ему сторону берут, а он бушует. Чего?
— Так ведь это и на несколько дней не хватит.
— Какие ещё дни. Минут на тридцать хватит.
Так Логан препирался с Полом, а потом снова посмотрел на Педжина и спросил:
— Так что же написано в той записке?
— Да то же самое, что Эйприл говорила всегда.
— Что жить, пусть и с пустыми руками?
На переспрос Логана Педжин в конце концов не выдержал, улыбнулся и, протягивая ему записку Эйприл, сказал:
— Да, бежать. Непременно выжить.
Логан принял записку Эйприл. И, задохнувшись, крепко закусил губу, а потом вернул её и сказал:
— И всё-таки как вкладчик я не отхожу.
— Это уж дело между дельцом и вкладчиком.
— Да что у меня за силы, чтобы это решать? Раз вложенного я обратно не заберу, остаётся только сидеть и смотреть.
Проворчав так, Логан посмотрел на лицо Педжина, а потом и сам вслед за ним улыбнулся и сказал:
— Так что же. Как госпожа и велела, бежим?
— Да.
На короткий ответ Педжина Пол продолжил:
— Стало быть, если подытожить, стратегия у нас — бегство.
На его слова Логан весело рассмеялся:
— Стратегия, прямо противоположная расанской. Расанцы, наверное, и вообразить такого не смогут.
* * *
В тот день, когда Криц наконец добилась успеха в исследовании и сказала, что на краситель массового изготовления, похоже, влияет кровь.
Эйприл, прежде чем подтвердить это на собственном теле, ненадолго задержалась в подвале.
Когда род Рунос приходил в упадок, чета прежних глав дома, готовясь к тому само собой разумеющемуся, что в таком положении начнётся грабёж, сложила в подвал то, чего нельзя было отдать.
Эйприл почти всё, что было в подвале, разобрала и, когда выпадало время, превозмогая скуку, упорно это читала.
Стоило узнать, что на краситель влияет кровь, и все эти сведения сложились вместе.
В хорошо сохранившейся старинной книге, что, наверное, купил род Рунос, было написано, что краситель — дар божий и символ мира.
И на самом первом листе этой старинной книги лежала бумага, вложенная кем-то из рода Рунос.
«Краситель находится в наших владениях, но он не наш, и потому продавать его за деньги нельзя. Не дайте ему стать оружием. Если это спасёт множество жизней, отдать его надо хоть врагу».
Читая эти строки, Эйприл думала осторожно. Мысленно нарисовала нынешнее положение.
И, вполне собравшись с мыслями, Эйприл достала эту бумагу и на обороте написала письмо Педжину.
— Госпожа, приготовления к опыту закончены.
К тому времени, как Криц пришла её звать, Эйприл, только что дописавшая письмо, кивнула:
— Да, тогда пойдёмте.
Поднявшись так, Эйприл сложила написанное письмо и вложила его между отчётами об исследовании, что предназначались Педжину.
«Главе рода Диеус, Педжину Диеусу.
Не настолько, как краситель, изготовленный в большом количестве, но и окрашенное самим красителем будет слабо перед кровью. Так что будь осторожен.
Педжин.
Этот краситель не продают, и уж тем более он не принадлежит роду Рунос, а главное — он не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы спасать.
Оружие, которое портится от крови. Как его вообще можно применять на войне?
Это письмо я шлю не оттого, что люблю тебя. Это письмо от главы рода Рунос главе рода Диеус. А потому это не просьба бежать ради тебя.
Я убеждена. Этот краситель — не для того, чтобы драться, а для того, чтобы бежать. Для того, чтобы выжить и уплыть дальше.
Верю, что, если обить стены одеждой, окрашенной этим красителем, там будет ещё одно укрытие.
Туман страшен, так давай ненадолго затаим дыхание и подождём весны. Бояться природы душе нашей ничем не повредит.
От главы рода Рунос, Эйприл Рунос.
P. S. Люблю. А это — от твоей жены».
