* * *
Странным образом Эйприл не давали покоя глаза Педжина.
Такие одинокие глаза.
Ей мешало, что синие, ясные, вызывающие жалость глаза всё вертелись у неё в голове.
— Барышня! Завтра свадьба, а вы всё лезете на лестницу!
От окрика Фанни, одной из женщин, которых недавно официально взяли в услужение, Эйприл опомнилась.
Большой бальный зал, где после венчания должно было пройти торжество, выглядел великолепно — хотя воспользоваться им и не придётся.
Когда Эйприл, поднявшаяся помочь с украшением зала, спустилась с лестницы, Фанни тяжко вздохнула:
— Что и говорить: если человек молчалив, все думают, что он смирный. И не знают, что как раз такие барышни и учиняют беды.
— Никаких бед я не учинила.
Как Эйприл ни возмущалась, Фанни оттащила лестницу подальше, чтобы та не смогла на неё влезть.
Только тогда Фанни успокоилась лицом и сказала:
— А молодой господин, за которого вы выходите. Ну до чего же щедр.
— Вовсе нет. Нрав у него прямо противоположный щедрости.
— Я о счёте. О банковском счёте. Вот он щедр.
От слов Фанни Эйприл тихонько рассмеялась.
Как она и сказала, Педжин вложил в зал для торжества огромные деньги. Нет, «огромные» — этим словом всего не скажешь.
И всё, что было собрано здесь, в этом зале, — те самые средства, которыми она впредь будет пользоваться. Этой свадьбой Педжин, не навлекая ничьих подозрений, естественным образом мог ссыпать все свои деньги в поместье Рунос.
Эйприл, которую слуги отправили в её комнату, твердя, что невесте нельзя пораниться и что ей ничего нельзя делать, смогла вернуться в зал, только когда все ушли спать.
Зал для торжества был роскошен донельзя. Жаль было, что это пространство, где всё сияло как самоцветы, в итоге всего лишь декорация для безупречной лжи.
Выйдя из большого зала, она сразу же направилась в гардеробную.
Там она посмотрела на свадебное платье, висевшее посередине, как главный герой, а потом перевела взгляд и отыскала одно зелёное платье.
Педжин дарил ей многое, и это платье было одним из подарков.
Он не пропустил мимо ушей слова Эйприл, что ей хочется зелёное платье, и долго заказывал его, а потом подарил.
Что зелёный на судне означает правый борт, ей когда-то рассказала Ирса Джойс — та, что сейчас, в чём Эйприл не сомневалась, шла по бескрайнему морю.
И потому она стала надевать это зелёное платье.
Переодевшись, Эйприл направилась в комнату Педжина. Педжин, который, как всегда, не мог уснуть допоздна и читал, увидел нарядно одетую Эйприл и нахмурился:
— Что это ты в такой час так нарядилась? Бежать собралась?
— Кто же наряжается, чтобы бежать?
— Так ведь тогда не будешь похожа на беглянку — полиция и упустит.
— Логично.
Эйприл кивнула, махнула Педжину — выходи — и сказала:
— Идём танцевать.
— Сейчас?
Педжин нахмурился и переспросил, а Эйприл продолжила:
— Я недавно посмотрела на зал — и мне стало ужасно жаль. Что такое прекрасно убранное пространство ни на что не пойдёт.
— Оттого я туда и не хожу. Слишком жаль.
— Вот и пойдём сейчас хотя бы потанцевать.
— С чего это тебе пришла такая хорошая мысль?
Педжин, будто заворожённый её жестом, уже закрыл книгу и шёл к ней.
Немного погодя оба вошли в большой бальный зал.
Педжин, одетый, как и Эйприл, в то, что впору надеть на торжество, огляделся и восхитился:
— Внушительно.
— Да.
Эйприл посмотрела на шёлковые обои, украшенные камнями, и сказала:
— Хорошо распоряжусь твоим состоянием.
— Ага, непременно добейся своего, и о герцогстве позаботься, — с улыбкой напутствовал её Педжин.
Любуясь залом, Педжин сказал:
— А всё-таки до чего жаль.
— Правда?
— Значит, надо повеселиться от души. Ну, что станцуем?
Педжин пошёл к граммофону, привезённому из империи.
Играть всё равно будут музыканты, да и звук был совсем плох, так что проку от него не было, но одно его присутствие подавляло собой всё пространство.
Педжин выбрал пластинку, поставил её и старательно накрутил рукой пружину. И заиграла музыка — незнакомая, какой в свете герцогства и не слыхали.
Эйприл, пришедшая следом, спросила:
— Не слишком ли быстрая музы… Эй!
Педжин вдруг обернулся, обхватил Эйприл за талию и самовольно повёл в танце первым.
— Основа-то всё равно та же. Просто быстрее. Тебе легко.
Он невозмутимо сказал это и мягко её вёл, а Эйприл, которую готовили к выездам в свет ещё до того, как она научилась толком ходить, быстро приноровилась к темпу.
Оттого ли, что музыка была быстрая, но ей странным образом всё время хотелось смеяться.
Пальцы партнёра едва-едва, на сустав-другой, соприкасались, а потом они полностью оказывались в объятиях друг друга.
Когда одна вещь кончилась, стало только веселее, и они поставили ещё одну. На этот раз другую, а потом ещё другую.
Оба смеялись и танцевали, будто попали в мир, откуда исчезла печаль. Ни один из них не видел прежде у другого такого лица и такого взгляда — без единой заботы.
Нет, в самом раннем детстве такое, наверное, бывало несколько раз. Оттого между ними и витали радость, возбуждение и капля тоски.
Наплясавшись вволю, оба обессилели и рухнули на пол большого зала.
Педжин, будто танец не кончился, крепко держал Эйприл за руку, и Эйприл ничего на это не сказала.
Эйприл смотрела в лицо Педжина, который тихо смотрел на неё. Оттого ли, что танец был весёлым, но в его глазах ещё оставался смех.
Он с полной уверенностью говорил, что ему-то нечем рисковать.
Завтра случится взрыв, и Педжин вернётся в империю доигрывать свою полицейскую роль.
Если будет розыск про Эйприл, он его прикроет, если будут сведения, которые нужно знать герцогству, он их сообщит.
Ей хотелось, чтобы за это время с ним ничего не случилось. Не должно было случиться.
А потом, поживя так, когда-нибудь… когда чувства друг к другу притупятся.
Если тогда мы встретимся снова…
Эйприл чуть потянула руку Педжина и сказала:
— Знаешь.
— Да.
— Мы ведь решили забыть о тебе и хорошее, и дурное.
— Ты обещала так сделать.
— Так что мы… Когда встретимся потом, улыбнёмся?
— …
— Как тебе?
Спрашивая это, Эйприл нарочито улыбнулась.
— Давай улыбнёмся, приветливо.
— Давай…
Лицо Педжина заметно посветлело.
Он придвинулся туда, куда она потянула его руку, и, оказавшись ещё ближе, спросил:
— А если я забудусь так, что покажусь совсем чужим человеком?
— Ты не тот, кого забывают начисто.
— И то верно.
Педжин тут же снова возгордился, и Эйприл посмотрела на него как на безнадёжного, но всё же немного улыбнулась.
Полежав так какое-то время, оба поднялись и вышли из большого зала.
* * *
На следующий день после полудня один за другим стали прибывать гости.
Приехали люди из домов знатнее, чем ожидалось, и потому Педжин заранее уехал в порт встречать гостей.
Тем временем Эйприл полностью завершила наряд невесты.
Ханна и Фред, услышав, что она готова, вбежали в гардеробную и, не сговариваясь, зажали рты руками:
— Ух ты…
— Роскошно, правда?
Эйприл спросила, но оба её не услышали и, вытаращив глаза на невесту, только ахали.
Наконец Фред выговорил:
— Такая красивая. Правда, правда вам идёт. И белое… Удивительно, что бывает такая красота.
— Я тоже узнала об этом впервые.
Эйприл ответила так и, слегка смущённая взглядами детей, сказала:
— Ну, пора идти.
— Да!
Заворожённая Ханна отозвалась и торопливо принесла маленькую копию церковной святыни.
— Помолитесь перед выходом.
— Да, надо бы. Спасибо.
Эйприл приняла копию обеими руками, и оба ребёнка положили на неё по руке.
С тех пор как ушёл корабль, где Ирса Джойс была капитаном, Эйприл не пропустила ни дня, чтобы не помолиться об их безопасности.
Бауман и оба ребёнка привыкли к тому, как она молится за моряков, и стали молиться за них каждый день и сами.
Эйприл закрыла глаза, и Ханна с Фредом тоже начали молиться.
Она, всегда молившаяся за моряков, сегодня молилась за всех людей правого острова.
Пусть при этом взрыве люди правого острова не пострадают даже самую малость.
— Ну что, идём?
Эйприл спросила, и оба ребёнка открыли глаза.
Втроём они направились туда, где ждали гости и жених.
Эйприл знала, что молиться о том, чтобы при чужой беде не пострадали лишь те, кто дорог ей, — молитва себялюбивая. Но вины за эту молитву она не чувствовала ни капли.
