Миллер достал из ящика этот краситель и какое-то время разглядывал содержимое. Когда чета только прибыла сюда, император мягко сказал, что, раз уж они осели в Расе, надо показывать, что они за Расу. Это, несомненно, значило, что он ждёт от него доказательства верности.
Прежде он умом понимал, что от Педжина требовали таких доказательств с самого детства. Смутно понимал и то, что относительно свободным от империи Раса он мог быть оттого, что Педжин делал это за него. Прямо предавать герцогство ему приходилось нечасто. Более того, ему случалось испытывать от этого некоторое нравственное превосходство.
Но, когда это целиком стало его собственным делом, всё переменилось. Поднялись жадность до устойчивости и жажда признания.
А главное, его охватил сильный страх. Это было подавляющее чувство иного рода, чем смутная тревога о будущем.
Этот страх шёл от оживлённой столицы империи Раса и от огромного дворца, с которым герцогский и сравнить было нельзя. И втекал из переполнявших этот город денег, рабочих рук и от императора, державшего в руках безусловную власть.
Миллер, глядя на этот краситель, вспоминал Педжина.
И до приезда в Расу, и после прибытия, и до сих пор Миллер чаще и глубже всего вспоминал Педжина.
Только приехав сюда, Миллер до боли ощутил, что с какого-то времени Педжин о нём заботился. Что Педжин угождал императору ради того, чтобы он мог жить спокойной жизнью.
Теперь этого укрытия у него не стало, и настала пора, когда всё приходилось делать самому.
И для такого его этот краситель был самым сильным оружием.
Миллер изо всех сил старался уйти от взгляда маленького Педжина, будто следовавшего за ним и невинными глазами его разглядывавшего.
— Ты ведь тоже так делал. Ты ведь тоже хотел выжить. И повиновался ты императору не только из-за меня.
Миллер сосредоточился на том, что Педжин приехал на правый остров, чтобы сделать Эйприл виновницей тумана.
Он решил верить, что правый остров первым предал Педжин. Он твердил себе это снова и снова. Он силой давил рассудок, что мешал этой вере. Он избегал правильного суждения.
Он знал, почему Педжин сделал такой выбор. Оттого что у герцогства нет никакой надежды. Оттого что Раса до нелепости сильна.
Значит, выбрать Расу — дело правильное. Разумное и даже умное решение. Он старался в это верить, но это было трудно.
Тогдашний Педжин ничуть не сомневался, что Раса легко займёт герцогство. Он лишь хотел, чтобы это шло медленнее. Хотел, чтобы это было не так жестоко.
Он думал, что, если сам станет начальником полицейского управления, то, даже случись такое, как сейчас, когда император объявляет всех горожан герцогства гражданами второго разряда, он сможет придать им сил. И то, что нынешние граждане второго разряда из герцогства, прося помощи у дворян, её не получают, — по той же причине, о которой думал Педжин. Оттого что нет никого с властью уровня начальника управления.
Но Эйприл переменила Педжина. Она, как туман, как ведьма, замутила мысли Педжина.
И в конце концов она замутила и мысли Миллера.
У Миллера Диеуса, убившего её родителей, Эйприл просила содействия. Чтобы он был за правый остров, чтобы спас его. Она, глотая кровавые слёзы, просила его об этом.
Руки Миллера дрожали всё сильнее. Дело было и в мышцах, но и в том, что он слишком много пил. И душевные причины были немалыми. Страх, чувство вины, сожаление.
Миллер отказался от мысли отдать это императору и снова убрал краситель в ящик. Но это его решение продержалось недолго.
Хайди вернулась домой лишь под утро. Она держала букет из роз по числу её лет, а братья, сыновья владетеля, что были с ней до этого часа, проводили Хайди до дома. Миллер, стоя у окна на втором этаже, чуть отодвинул штору и посмотрел вниз. Все трое, будто не желая расставаться, разговаривали перед домом.
— Спасибо за букет. Столько роз. И когда только я так постарела.
На слова Хайди один из братьев сказал:
— Зато благодаря этому букет пышный, разве плохо?
— Хм, и это достоинство.
— В будущем году прибавится ещё один цветок. А вы, госпожа, будете всё так же прекрасны.
От этих слов Хайди звонко расхохоталась.
Хайди была навеселе и стояла спиной к Миллеру, а братья — нет. Один из них поднял взгляд в сторону Миллера. И, заметив мужа Хайди, только раз усмехнулся. Он не поздоровался, а, наоборот, даже мягко погладил Хайди по руке. Это значило, что Миллер Диеус для них никакая не угроза.
Проводив так братьев, Хайди вернулась в дом. Она спустилась по лестнице, увидела Миллера, смотревшего на неё волком, и сделала растерянное лицо:
— Ты до сих пор не спал?
— …
И прежде, и теперь Хайди очень любила, когда её любят. Миллер знал это давно, и оттого нынешнее положение казалось ему ещё ужаснее.
После переезда в Расу они часто ссорились по пустякам. Но почти все эти ссоры быстро заканчивались. Оба по натуре не желали раздувать ссору.
Но сейчас Миллер решительно не мог этого вынести.
— Который из двоих тебе по нраву?
— Что?
— И на этот раз старший?
От колкости Миллера у Хайди редким для неё образом сдвинулись брови:
— Я просто поддерживаю дружеские отношения. Ты ведь знаешь, что это не так. Как ты можешь так говорить? Оба ведь женаты, и это оскорбление не только мне, но и им обоим.
От слов Хайди, заступавшейся за братьев, голос Миллера стал ещё ниже:
— Быть вместе до самого утра — это просто дружеские отношения?
От упрёка Миллера Хайди с изумлением усмехнулась и продолжила:
— Да, я стараюсь стать чуть ближе, чем просто дружески. Но ведь это не ради меня.
— Не ради тебя?
— Я ведь с самого начала говорила. Это самый влиятельный род в здешних краях, надо сблизиться хоть немного. Только тогда они и потом нас защитят.
— …
— Миллер, это ради нашей семьи.
— Ради семьи ты и на измену пойдёшь?
От холодного вопроса Миллера Хайди остановилась. И в её больших прекрасных глазах появилось сложное чувство — будто она не могла поверить в то, что только что услышала. А потом, спустя долгое время, Хайди кивнула:
— Да, ради семьи я и на измену могу пойти.
— …
— Миллер, тебе разве не тревожно за наше будущее?
— Тревожно. Тревожно, но, кажется, я предпочту тревогу, а не измену при собственных детях.
— У тебя ведь нет никакой силы.
В конце концов Хайди выпалила это. Тогда Миллер холодно усмехнулся и переспросил:
— Какой такой устроенной жизни ты хочешь в нынешнем положении? Может, у тебя всё ещё есть мерка? Мерка, по которой надо жить хотя бы лучше неё.
Миллер спокойно продолжил, обращаясь к Хайди, у которой лицо застывало всё сильнее:
— Может, эта мерка по-прежнему — Эйприл Рунос?
— Хватит…
— До сих пор не можешь? Чувствовать себя ничтожной — до сих пор не можешь бросить?
Хайди, слушавшая слова Миллера, в конце концов не выдержала и сильно ударила его по щеке. Миллер, будто предвидевший это, получив удар, только вздохнул — и всё.
Их дети, похоже, не спали с той минуты, как вошла Хайди. Когда раздался шум, слышно было, как они приоткрыли дверь и снова закрыли.
От этого звука Миллер кое-как унял сердце и сказал:
— Если ты собираешься изменять ради семьи, брось это. Император пригласил на обед. Тогда я и заключу сделку ради нашего будущего.
— Какую… сделку?
Хайди, у которой от хмеля и подступивших чувств вырвалась рука, а потом от чувства вины упал голос, спросила это. Тогда Миллер ответил:
— Тебе знать не обязательно. Просто готовься к встрече с императором.
Сказав это Хайди, Миллер снова повернулся к лестнице. И, не оборачиваясь к Хайди, сказал:
— Сегодня буду спать в кабинете.
— Да. Я посмотрю на детей и лягу…
— Не надо. Ты пьяна. Сходишь на трезвую голову.
Оставив за спиной Хайди, что стояла и дрожаще вздыхала, Миллер направился в кабинет. И снова достал краситель.
— Ничего не поделаешь.
Это вырвалось у него вполголоса. Что ничего не поделаешь, что и правда ничего не поделаешь. Он обманывал себя. Что, будь у Педжина то, что надо беречь, он поступил бы точно так же.
А через три дня после этого чета по приглашению императора направилась в столичный дворец.
