* * *
Миллер стоял в самом большом порту империи Раса и молча смотрел на военные корабли.
Он и не помнил толком, сколько времени провёл во дворце пьяным.
Император любил выпить и особенно любил напиваться. С таким императором он всё время пил и вместе с ним бывал на приёмах, где собирали деньги на войну.
К счастью, то ли благодаря приёмам, но Миллер больше не ссорился с Хайди. На приёме сборов на войну показались и те братья, что его раздражали, но, поскольку с Хайди они не разговаривали, на душе у него отчасти стало спокойнее.
Успокоившись так, Миллер по предложению императора и других дворян вышел сюда, в этот порт.
Миллер ещё раз своими глазами ощутил, насколько верным был его выбор перебраться в Расу. Это был бой, на который и смотреть не стоило.
Он немало времени провёл великим герцогом и потому по большей части знал силы герцогства.
Разумеется, о том, что Эйприл лично начала поддерживать флот, точно знать он не мог. Оттого что докладов как следует не было. Из-за этого и Раса потеряла корабль в морском бою.
Так или иначе, ясно было одно: даже с учётом этого упущенного для империи Раса разница невелика.
Размах военных кораблей, выстроившихся в море и готовых к выходу, был огромным.
Эта огромность была великой угрозой и давлением не только для герцогства, но и для граждан Расы.
Что может сделать герцогство в таком положении?
Стать маленькой рыбкой, что бодает кита, — и не оставить даже малой царапины, а только умереть в одиночку.
К думавшему так Миллеру подошёл его дядя по матери, бывший начальник полицейского управления герцогства Дэвин Майер.
Дэвин Майер, осевший в империи вслед за женой-расанкой раньше Миллера, сказал:
— Умом-то я понимал, но, когда видишь на деле, это ещё внушительнее.
— И не говорите. Поистине внушительная сила.
Дэвин так и не смог переменить решение сына, Шейфера Майера, который во что бы то ни стало решил остаться на правом острове. Оттого ли, но лицо у него было совсем нехорошее.
— Я просил флот привезти хотя бы моего сына живым… но не знаю, есть ли надежда. Жена каждый день плачет и из комнаты не выходит. Более того, я едва удержал её, когда она собралась вернуться в герцогство.
— И что бы она стала там делать? Разве там можно что-то, кроме как погибнуть напрасно?
— О том и говорю. А главное…
Дэвин увидел дрожащую руку Миллера, которую тот всё время прятал, а перед роднёй расслабился и на минуту выпустил.
— Значит, правда — слух, что у тебя дрожат руки.
— Слух пошёл?..
— Да, Его Величество об этом беспокоился. У нас, на правом острове, много потомков пиратов, и на такое особо не смотрят. А здесь это, похоже, надо просто скрывать. Его Величество… одержим телесной безупречностью. Он верит, что это признак превосходства, что ли.
Миллер от тревоги снова спрятал в карман правую руку, задрожавшую ещё сильнее.
Дэвин с озабоченным лицом продолжил:
— Как ни крути, Его Величество очень высоко ставил Педжина. Безупречен он был по его меркам или превосходен… Довольно вспомнить, как он всеми способами хотел женить его на женщине из императорского дома.
Миллер, честно говоря, считал такого императора не в своём уме, но, не зная, кто может услышать, придержал слова.
Дэвин сказал:
— Так что лучший способ тебе прижиться — вот это. Безупречное тело, что заменит Педжина. А значит, эту руку надо непременно, непременно вылечить.
Чем больше он слышал такое давление, тем сильнее рука Миллера в кармане дрожала, не унимаясь.
Пока они так разговаривали, начался выход кораблей.
Порт наполнился одними лишь гудками — так, будто все остальные звуки затаили дыхание. Следом люди принялись ликовать. И закричали славу императору.
Миллер от этого ликования ощутил жуть.
Он стоял среди людей, ликующих оттого, что топчут его родину. Более того, он и сам своей рукой прибавил силы этой войне.
Но это чувство вины быстро улеглось, когда вернулась мысль, что с этим множеством кораблей всё равно ничего не поделаешь.
И тут вдруг поднялся шум, и Миллер повернул туда голову.
— Какие сумасшедшие радуются войне! Не может быть, чтобы это было всерьёз! Кто это вас так подстрекнул, что вы говорите такую глупость!
Перед этим китом нашлись маленькие рыбки, что лезли головой вперёд. Несколько расанцев, что были против войны, устраивали шум.
Отчего-то следом ему на глаза попался склад с наглухо запертой дверью.
Один из расанцев, устроивших шум, подбежал к складу и снял засов.
Только тогда Миллер понял, что внутри держали людей герцогства.
Тело Миллера окаменело.
Пока внимание полицейских забрали шумевшие расанцы, те, кто открыл склад, торопливо сажали тех, кто был внутри, в повозки.
Миллер тут же повернул голову в сторону кораблей. И не прошло и пяти минут, как кто-то на него набросился:
— Мразь! Как ты можешь быть здесь! Ты должен беречь герцогство, как ты, будучи человеком, можешь быть здесь!
Это, несомненно, был один из людей герцогства, вышедших со склада.
Он навалился на Миллера и стал душить, чтобы убить. Но, видно, он долго голодал: силы в хватке не было.
Человек герцогства, из последних сил пытавшийся убить Миллера, понял, что сил у него нет, и разрыдался:
— Как ты, если ты человек…
В тот же миг над Миллером прошёл выстрел.
На его тело хлынула кровь.
— Миллер!
Дэвин, разговаривавший с другими, торопливо позвал Миллера.
Миллер не встал, а лежал и смотрел в небо.
Он поднёс руку туда, где касались бессильные руки, душившие его. Тот имперский солдат, что вблизи застрелил человека герцогства, подбежал и поддержал Миллера:
— Вы в порядке?
Миллер, рождённый дворянином и всю жизнь проживший дворянином, вблизи отчаяния не видел. Наверное, сегодня было впервые.
И, по иронии, никогда он не чувствовал себя человеком герцогства так, как в эту минуту, когда с помощью имперского солдата избавился от угрозы.
* * *
К Педжину, прибывшему на северное побережье, подбежал солдат с донесением:
— С дозорного катера сообщают, что видели военные корабли. Скоро выяснят точное число и доложат.
Педжин кивнул и посмотрел на карту, лежавшую посреди шатра.
На карте были начерчены две линии.
В зависимости от того, как пойдёт бой здесь, менялись и стратегия, и место следующего боя.
Немного погодя, ровно как и сказал солдат, прибежал другой солдат и передал Педжину точное число военных кораблей.
Педжин по числу этих кораблей примерно вывел число врагов.
Важна была верхняя граница. Число при самой плотной посадке солдат на эти корабли.
И от этого подавляющего числа в шатре повисло молчание.
Оглядев таких подчинённых, Педжин сказал:
— Логан.
— Да.
— Дам возможность. Покажи какой-нибудь фокус.
От слов Педжина Логан просиял:
— Правда? Раз даёте возможность, разумеется, покажу сразу.
На эти слова Логана один из военных, уже привыкший к его попыткам, попенял:
— Если это не помешательство, то что тогда.
Тогда Логан переспросил:
— В чём же помешательство?
— В том, что в любом положении, только дай показать фокус, ты рад, — разве это не помешательство?
— Повторю ещё раз: я просто светлый человек.
— А не сумасшедший?
— Чрезмерно светлый.
Логан, уже не раз вёдший с полицейскими такой разговор, невозмутимо ответил и показал простой карточный фокус.
Вышло неожиданно очень удачно, и Пол, оторопев, сказал Педжину:
— Признавать не хочется, но сегодня как-то… удивительно?
— А я думал, что мне одному так кажется. Славно.
— Дело редкое.
— Похоже, богиня победы здесь.
Слова Педжина показались убедительными, и обстановка, придавленная страхом перед подавляющим врагом, немного улучшилась.
Педжин вышел из шатра и встал перед солдатами. Сегодня он делал то, чего обычно избегал. Ведь это был день, когда предстояло встретить врага, которого при обычном ходе вещей ни за что не одолеть.
Педжин ненадолго посмотрел на руку с обручальным кольцом. И, чтобы это сберечь, крепко сжал кулак и посмотрел на солдат.
— Все, наверное, знают, что я не в ладах с флотским, Шейфером Майером.
Оттого что первым прозвучало имя, которого не ждали, солдаты сделали недоумевающие лица.
Педжин продолжил:
— Но уж сегодня я не могу не привести его напутствие. То, что мы по большей части потомки пиратов.
Педжин увидел, как от слов о потомках пиратов взгляды солдат переменились.
Шейфер, всю жизнь проживший на этой земле, уж в эту минуту был прав. Отрицать было нельзя.
То, что человек — потомок пиратов, освобождает людей правого острова от страха.
Педжин вспомнил третью ложку мёда, что съел в день, когда проходил обряд совершеннолетия по обычаю правого острова.
Говорили, что в этом мёде заключена храбрость людей правого острова, выходящих в море. Вспомнив то время, он будто снова почувствовал во рту сладость.
Эйприл лишь спустя долгое время приняла, что эти пираты берегли плавания дома Рунос. А Педжин — ещё позже.
И всё же в конце концов принял.
— В итоге этот остров сбережёт храбрость людей правого острова, выходящих в море.
