Контент удален!

Миллер, не скрывавший этой ярости, спросил:

— Зачем ты сейчас об этом говоришь? Избил меня — и что, тебе меня жалко?

От его слов Педжин усмехнулся от нелепости, а потом обычным тоном продолжил:

— У меня есть задуманный разговор. Чтобы он продолжился, тебе, брат, надо спросить меня: «Тогда почему ты сам не остался в империи, а вернулся в герцогство?» Так что спрашивай скорее.

— Почему ты вернулся?..

— Потому что я человек рода Диеус.

— Из-за Рунос, наверное.

На колкость Миллера Педжин опустошённо усмехнулся и продолжил:

— Нет. То, что я вернулся, потому что Эйприл открыла мне такую возможность, — верно, но встать на сторону правого острова было моим выбором. Ведь я ни разу не был человеком другого острова. Так что я… злюсь настолько не только из-за того, что ты сделал с Эйприл.

— А из-за чего же тогда?

— Когда-то мы были королевским домом, а теперь стали частью империи… и всё-таки, по обычаю. Уж нам-то бежать нельзя, разве нет?

Лицо говорившего это Педжина на миг показалось горьким.

— Стыдно ведь. Я думал, что лучше умереть, чем испытывать стыд. Если бы ты… использовал меня ради герцогства или, положим, тебе пришлось бы меня убить, я бы не злился настолько.

— …

— В детстве ты был по-настоящему внушительным. А теперь… мне и правда стыдно.

— …

— Брат, я и не знал, что мне станет так стыдно оттого, что я человек рода Диеус.

Слушая брата, Миллер больше ничего не сказал.

Похоже, ему хотелось сказать многое, но он не стал.

Корабль с их семьёй вскоре отошёл к империи Раса. И, когда корабль ушёл, Педжин глубоко вздохнул.

И, когда он резко обернулся, Пол, вышедший с ним в порт, спросил:

— Если вам одиноко, не выпить ли по стаканчику, Ваше Высочество?

— Одиноко — так надо на лицо Эйприл смотреть, с чего мне с вами пить.

— Э, а на левом острове сколько я с вами пил — и теперь такое? Обидно.

— Ничего тебе не обидно.

— Честно говоря, совершенно не обидно.

Пол пожал плечами.

Он догадывался, что в Педжине есть какая-то доля тоски, но допытываться больше не стал.

* * *

Эйприл стояла в часовне во владениях, перед именами родителей.

Она достала из корзины, висевшей на руке, бутылку с белой наклейкой. Открыла крышку, налила два бокала и поставила по одному у каждого высеченного имени.

Эйприл сказала:

— Ни Диеуса, ни Басанту я пока убить не смогла. Но это ведь был замысел лет на… двадцать. Если буду жива, потихоньку сделаю.

Пробормотав это, Эйприл напоследок щедро налила себе янтарного напитка. И, чокнувшись, отпила глоток, посмотрела на корзину и сказала:

— Так или иначе, оба они на этот правый остров вернуться уже не смогут. Ну… если мы проиграем войну и займут даже тот девственный лес, может, и вернутся, но тогда и меня не будет, так что этого зрелища я не увижу. А, кстати, чего вам хочется? Я на память принесла всякого.

Она, будто вышла на пикник, расстелила на полу коврик, поставила на него бокалы и стала рыться в корзине:

— Картофельное пюре, картофельные блины и картофельный хлеб…

Пробормотав это машинально, Эйприл на миг осеклась и сказала:

— Не одна картошка. Есть и не картошка… А, селёдка. Селёдку будете?

Эйприл разложила еду.

Заполнив коврик, она принялась есть и пить.

Она густо намазала сметаной картофельный хлеб, который испекли только что, а он всё равно быстро остыл, и положила сверху селёдку.

Проглотив, Эйприл продолжила:

— Но у меня есть и другая беда, посерьёзнее рода Диеус. Очень серьёзная беда…

От тоски ли…

Эйприл казалось, что и холодный ветер, что дул сюда, и колеблющиеся тени, и напиток, плещущийся в двух бокалах, — это чьё-то присутствие.

Казалось, что родители ей отвечают.

Разумного в этом не было, но верить хотелось.

— Педжин, знаете. Тот самый, что каждый день изводил, был привередлив в еде и вспыльчив, второй сын. Он и вырос вспыльчивым… и, говорит, не может толком спать, если меня нет рядом. Смешно ведь? Что ни говори, натура с возрастом, похоже, не меняется.

Ей отчего-то показалось, что напиток, который должен был стоять нетронутым, понемногу убывает, и она подлила родителям ещё и продолжила:

— Но дело не в этом, а в том… что беда в том, что он сделал мне предложение. Смешно ведь? После того, что натворил его брат. И сам меня обманывал — и как только он делает предложение.

Ворча так, она достала из корзины последнее — коробку, полную писем.

— Вот посмотрите. Когда он в этот раз разобрал вещи в Расе и совсем вернулся, он отдал мне вот столько писем. Говорит, писал каждый раз, когда скучал, и это ещё не всё. Сколько таких коробок он привёз. При таком раскладе ему не сделать ли писание своим ремеслом? Похоже, он неправильно выбрал занятие. Он не всё посылал, боясь, что мне надоест, а теперь отдал. Тут он не ошибся. Беда в том, что читать по-своему занятно. Как ни думай, ему и правда пристало заниматься писательством.

Поговорив о том о сём, Эйприл посмотрела на два бокала, в которых на миг блеснуло солнце, проходившее за день совсем недолго.

Она улыбнулась.

— И вы так думаете, правда? И… то есть.

Она долго медлила.

Но вскоре сказала с твёрдым лицом:

— Вы, может, и будете против, но замуж я выйду по своему выбору. Захочу — выйду. Педжин говорит, что любовь, похоже, ещё и опыт. Так что, если эти его слова… о том, что он хочет прожить со мной такое время, помогут мне немного больше… полюбить свою жизнь. Тогда выйду. Впрочем, будь вы живы, вы бы всё равно не смогли запретить. Вы ведь всегда на моей стороне.

Закончив разговор, Эйприл убрала всё, кроме двух бокалов, и поднялась. И сказала родителям:

— Какое-то время я, наверное, не приеду. Я и раньше была занята, а теперь стану ещё занятее. Люблю вас и…

Подумав какое-то время, Эйприл вскоре широко улыбнулась и сказала:

— Я по-своему расту неплохо. Вы хорошо растили меня до четырнадцати лет. Я живу так, что ни перед кем не стыдно. Это… моя гордость.

С такой улыбкой Эйприл помахала на прощание рукой и вышла из часовни.

Эйприл посмотрела на небо и пробормотала:

— Сегодня как будто день длиннее.

Сказав это про себя, она зашагала к карете.

* * *

Оттого что указ о гражданах второго разряда ввели внезапно, порты империи Раса накрыло смятением.

Это был порт, через который проходило большинство горожан герцогства, живших в Расе. Горожане герцогства, собравшиеся для начала на одном складе, чтобы придумать, как быть, кричали:

— Скорее уходить! Возвращаться надо немедленно!

— Да, но… ведь теперь и вправду начнётся война, а раз так, не лучше ли просто остаться здесь?

В положении, когда беда была бы и при едином мнении, мнения к тому же разделились надвое.

И, пока они так спорили, в порт вместе с солдатами нагрянули имперские чиновники.

Горожан герцогства, собравшихся на одном из портовых складов, солдаты вывели наружу.

Выйдя со склада, они увидели, что порт окружён солдатами.

Люди правого острова прежде всего заслонили детей и настороженно смотрели на чиновника.

Чиновник прочистил горло покашливанием и сказал:

— Граждане, происходящие из герцогства, полагаю, вы уже слышали весть о принятии указа. Разумеется, верно, что из-за происхождения из герцогства возникают некоторые ограничения, но прошу вас подумать и о выгоде, что есть с другой стороны.

— Какая ещё выгода!

Когда один из людей герцогства выкрикнул это, чиновник продолжил:

— Герцогство является частью империи, но его граждане, не осознавая этого в полной мере, потратили впустую долгое время. А потому нынешнее начало войны станет основанием для того, чтобы все граждане обоих островов могли жить как члены империи Раса…

— В качестве граждан второго разряда, стало быть?

Горожанин герцогства теперь и вовсе перебил его и переспросил.

Чиновник сознательным усилием приподнял уголки губ и сказал:

— Да. Но я обещаю, что у граждан второго разряда империи Раса качество жизни будет выше, чем у граждан первого разряда в иных государствах.

Пока чиновник это говорил, взгляды горожан перешли на шум, доносившийся со стороны моря.

В море вовсю шла работа: корабли под флагом герцогства сковывали цепями. Это была попытка отнять у горожан герцогства средства передвижения.