* * *
— Неужели у меня так мало терпения…
Эйприл поставила оба локтя на стол и надавила на виски.
От долгого дрейфа у многих моряков испортилось здоровье, и она отправила в больницу всех. Даже тех, у кого со здоровьем было в порядке, всё равно заставила пройти осмотр.
И эти моряки, лежавшие в больнице, едва вернувшись в дом моряков, принялись твердить Эйприл:
— Мы же есть, зачем нанимать других моряков!
— До начала сентября ещё полмесяца. Упущу этот корабль — что же, полгода палец сосать и гулять, госпожа?
Всего-то несколько дней как вернулись — и уже требуют, чтобы их немедленно отправили в море.
Пусть они и любят море, но что нынешнее положение дел таково, что приходится их удерживать от того, чтобы через полмесяца снова выйти в море, Эйприл не верилось.
Посреди этого дома, где жили моряки, стоял, наверное, самый длинный стол на всём правом острове.
Когда Эйприл, сидевшая во главе, вздохнула и отвернулась от требований моряков, сидевшая по правую руку от неё Ирса весело рассмеялась:
— Уж о терпении нашей госпожи здесь никто не может не знать. Она ведь и тех преступников всех приняла.
От её слов Эйприл вздохнула и сказала:
— Раз с моим терпением всё в порядке, значит, дело в этих моряках, верно?
— Ну уж нет. Моряки правого острова просто такие и есть. Так что отпусти нас снова!
— Я же сказала: нельзя.
— Ну почему!
— Почти год в море, да ещё и дрейфовали. Едва вернулись живыми — и что же, через полмесяца требовать, чтобы вас снова отправили?
— Но где в этом плавании найти капитана лучше меня! Ты, пока мы ходили в дальнее море, хоть какой-то запасной ход придумала?
— Нет. Остаётся только отдыхать и выйти в апреле будущего года.
— Всё к выходу готово, а ты собираешься из-за нашего здоровья остановить только что начатую торговлю?
— В жизни не всё делается как хочется и не всё идёт по замыслу. Торговля — моя забота, а вам я дала денег, чтобы вы прекрасно прожили до апрельского выхода. И всё же вы сами хотите в море и рвётесь туда — вот что сейчас происходит.
— Хотим, конечно. Но дело не только в этом…
Ирса отчего-то смутилась, потёрла шею и продолжила:
— Мы ведь готовимся к войне.
От её слов Эйприл замолчала.
Тут заговорил один из моряков, у которого было трое детей:
— Начнётся война — и поставки продовольствия оборвутся, а на одной здешней картошке столько времени не продержишься. Что это была подготовка к войне, я понял, вернувшись. И ведь того, что мы привезли в этот раз, едва хватит на зиму, и всё.
— …
— Так что надо выходить снова, госпожа. Разве моя жизнь для меня важнее, чем жизни моих детей, которым здесь жить?
Всякий раз, когда что-то подкатывало, Эйприл машинально стискивала зубы — это уже стало её привычкой.
В детстве она и злилась легко, и плакала легко. А став взрослой, когда стало много того, за что отвечаешь, поняла: один раз разозлиться, один раз заплакать — и это станет твоей слабостью.
Ирса сказала:
— К тому же у нас ведь есть напиток, и напиток изумительный. Я его продам и вернусь. Я в выпивке знаю толк: он разойдётся непременно. Такой напиток, что где его на свете ни поставь, разойдётся.
Эйприл задумалась.
Всё равно удержать этих людей казалось невозможным. Да и вообще было не то время, чтобы позволять себе неспешность.
Она тихо смотрела на бокал, стоявший перед ней. У этого перегонного напитка, что плескался золотом, к новому выпуску появилось новое имя.
Главным покупателем этого напитка должен был стать левый остров, и потому вместо имени Рунос, у которого там была дурная слава, выбрали имя «Кнок», означающее холм.
Чтобы красотой приглушить опасения о безопасности, бутылку сделали изящной и наклеили простую тонкую белую наклейку.
Ведь она слышала от Педжина, что на левом острове белый цвет считают более благородным.
На этой наклейке тонким изящным шрифтом написали название напитка.
Ирса подняла бутылку и посмотрела на неё против газового рожка:
— Скорее бы продать этот напиток.
Ирса и раньше, когда оно было контрабандным, из любопытства пробовала его несколько раз, но такого восторга, как сейчас, не испытывала.
На винокурне Эйприл и вправду сделали изумительный напиток. И моряки, сошедшие с корабля, все были им очарованы.
Как всякий любитель выпить, Ирса сначала выпила глоток глазами. Она почувствовала, как во рту разливается аромат.
Она стукнула бутылкой о стол так, что раздался звон. Даже от грубого обращения моряков бутылка не разбилась.
Ирса продолжила:
— Мы выучили путь, так что вернёмся куда быстрее. К тому же ты и вообразить не можешь!
— Чего?
Когда Эйприл переспросила, Ирса указала в сторону поместья и сказала:
— Какую огромную роль играет герб рода Рунос, нарисованный на корабле. В любом порту нас встречали радушно. С доверием торговали, давали кров и стол. Они были уверены, что в следующее плавание мы непременно привезём товар получше, и старались нам понравиться.
— …
— Только переплыв море и повидав людей, я и поняла. Какой огромный род Рунос. Как широко он раскинулся. Я обещала им, что привезу добрый товар и скоро вернусь. Потому и хочу поскорее отвезти им это вино. Обещание, данное именем рода Рунос, надо держать.
Эйприл тихо вздохнула.
Не может им быть просто радостно — не пожив с семьёй и нескольких дней, выходить в море.
Они решились выйти в море потому, что поняли: это плавание — воздух для правого острова.
И убеждать её тем, что на кону имя рода Рунос.
Ирса совершенно точно знала лучший способ переменить её решение.
Долго думавшая Эйприл заговорила:
— Идите.
— Так и знал, что вы это скажете.
Штурман при этом ухмыльнулся.
Эйприл налила себе ещё бокал «Кнока», выпила и вышла из дома моряков.
Штурман, увидев, что она уходит без прощаний, как сентябрьские рыбаки, сказал капитану:
— Хороший она человек. Хоть вечно и делает вид, что нет.
От этих слов капитан широко улыбнулась. В знак согласия.
Через несколько дней напиток, бутылки которого одну за другой закрепили в деревянных ящиках, чтобы не разбились, разделили между двумя торговыми судами. И на рассвете они тихо отошли от правого острова.
* * *
Весть о том, что на корабле, прибывшем в порт Рунос, было продовольствие, дошла до ушей императора ещё до прихода этого корабля — через имперских моряков, бывших в Полане.
Потом пришла весть, что корабль дрейфует, а следом — что он благополучно вернулся в порт Рунос.
Говорили, что на пристань перенесли огромное количество мешков с продовольствием. Столько, что весь правый остров смог бы перезимовать.
На быстроходном судне с малой грузоподъёмностью ухитрились привезти столько провизии и успешно завершить опасное плавание.
Педжин направился в императорский дворец, чтобы встретиться с императором Аугустом Лилихиллом.
Раз до ушей императора дошла весть, что Эйприл вернула себе корабль с провизией, вызвать её мужа было делом естественным. Правда, на этот раз он явился сам.
В последнее время в империи случались всевозможные происшествия. Педжин разбирал их усерднее всех, и благодаря этому в последнее время цена его имени в империи поднималась выше некуда.
Император прекрасно понимал, зачем такой занятой Педжин к нему явился.
— Я и без того собирался тебя позвать, хорошо, что пришёл. Ты так занят, что я всё думал, когда позвать, чтобы не помешать.
— Вы ведь знаете, что звать меня можно когда угодно. Для меня приказ Вашего Величества — превыше всего.
Император наблюдал за выражением лица Педжина, у которого, как всегда, был безразличный вид. Всё было как обычно. По его лицу узнать было нечего.
Император не собирался мериться с ним силами без смысла.
Раз его собственная сила всё равно подавляет — к чему такое делать?
Аугуст спросил:
— Позволишь мне сказать первым?
— Да, разумеется.
— Корабль госпожи Эйприл вернулся в порт Рунос с продовольствием.
— Я не знал.
От того, как небрежно ответил Педжин, у императора внутри поднялась злость.
И без того с остановкой завода во владениях Рунос прервались поставки топлива, которое брали без счёта.
К тому же и деньги, получаемые от вывоза продовольствия на правый остров, были немалыми. От мысли, что эта денежная жила пресечётся, ломило голову.
Император сказал:
— Привези госпожу Эйприл в империю. Супругам надо жить вместе.
— Как знать, боюсь, здешние дворяне поднимут слишком сильный ропот.
Педжин нагло продолжил:
— Зато вы ведь смогли переложить вину за взрыв на заводе на мою жену. Уж немного потерпе…
Откуда взялась эта злость, неизвестно.
Император, всю жизнь державшийся приличий, сам того не заметив ударил Педжина по лицу рукой.
Тот, похоже, был немного удивлён внезапной пощёчиной, но даже не покачнулся. Более того, он не выказал ни раздражения, ни даже лёгкого вздоха.
От этой невозмутимости император с запозданием сильно пожалел, что поднял руку.
Слабым от этой пощёчины выглядел как раз он сам.
