* * *
Раз позволение Эйприл получено, оставаться на левом острове больше было незачем.
Едва вернувшись в империю, Педжин принялся составлять замысел возвращения на правый остров.
Уезжать было легко, а вот возвращаться оказалось до нелепости трудно. Он провёл в Расе слишком много времени. Всё, что было у него после отрочества, находилось на этой земле.
Он стоял в саду, где шёл первый снег этого года, и цокал языком:
— Не пойму, что взять, а что бросить.
Тогда Пол ответил:
— Возьмите только необходимое, а остальное пока оставьте на хранение у Рагнаров, разве нет?
— Разве что. Если я погибну на войне, имущество Рагнаров прирастёт, — вложение не такое уж дурное.
— Вот был бы тут Логан, он бы велел переписать всё на его имя.
От слов Пола Педжин согласно засмеялся, а потом скривился:
— Эта пронырливая тварь посмела задумать стать нашим старшим.
— Если подумать, он всегда был наглым.
— И почему мы ему всё спускали?
— Так он был мил, когда был вот такусеньким.
— В этом и была беда.
Оба вспомнили Логана, который со всех ног бежал к ним, тоже, мол, из герцогства, и кланялся так, что головой доставал до земли.
Жалеть теперь было поздно: вернись они в то время, они бы всё равно не смогли не принять в компанию того мальчишку, которого вечно шпыняли имперские однокашники и который вертелся вокруг старших братьев из герцогства.
Пол с недовольным лицом обернулся к Педжину и спросил:
— Так как же вы вернётесь в герцогство?
— Вот теперь и буду искать способ.
— А вы, я гляжу, очень довольны. Бросить остров с такой хорошей погодой и вернуться в те льды.
— Пусть льды, зато льды, где я родился. Хотя, конечно, когда вернусь, будет мерзко.
Педжин говорил это, но лицо у него, как Пол и сказал, было довольное.
И, когда они так обсуждали способ вернуться в герцогство, дворецкий Паскаль подошёл к Педжину с письмом:
— Его Высочество великий герцог прислал письмо.
Лицо, с каким он его подавал, было весьма недоверчивым. Ведь никто лучше Паскаля не знал, что после того, как братья разошлись — считай, порвали друг с другом, — они почти не общались.
И у Педжина было лицо человека, который совершенно не догадывается о содержании письма. Он прищурился и вскрыл конверт ножом, который подал слуга.
Вынув письмо и прочитав, Педжин вскоре сделал лицо, которое невозможно было описать.
Пол, который обычно не спрашивал о его письмах, не смог разгадать это лицо и в конце концов спросил Педжина:
— Что там такое, что вы так?
— Миллер собирается оставить место великого герцога.
— Что?
Пол пошёл следом за Педжином, который тут же развернулся, чтобы ехать во дворец, и снова спросил:
— И кто же тогда займёт это место?
— Разве он посадит сына на место, которого сам не хочет?
— Тогда…
— Я, разумеется.
Педжин выругался и сел в карету.
Декабрь с самого начала перекручивался безнадёжно.
* * *
Письмо о том, что великий герцог намерен оставить своё место, раньше всего пришло в императорский дворец.
В последнее время император старался с Педжином не встречаться, так что тому удалось увидеться только с министром иностранных дел.
Делами герцогства по большей части ведало министерство внутренних дел, но именно нынешнее положение — то, что Миллер отходит от места великого герцога, — свалили на министерство иностранных дел.
Министр иностранных дел Лу Чемберлен обвязывал ноющий лоб холодным полотенцем. А тут ещё этот молодой старший комиссар, едва войдя в его кабинет, без всякого приветствия по-хозяйски уселся на диван, и в голове застучало сильнее.
Что ни говори, оттого-то он и не любил всех, кто принадлежал двору, — что военных, что полицейских.
Этот сопляк наглее некуда. Удастся ли выпроводить его, ласково уговорив?
Педжин Диеус, сидевший, закинув длинную ногу на ногу, наклонил голову набок и спросил Чемберлена:
— Как обстоят дела?
— Положение создал ваш старший брат, господин старший комиссар, а спрашиваете вы у меня?
— О том, что я порвал с этим подлецом, вам, господин министр, известно лучше.
Что верно, то верно.
Лу Чемберлен с мученическим лицом развязал и отложил полотенце:
— Так или иначе, положение таково… что место великого герцога оставлять пустым нельзя. Сейчас в герцогстве, говорят, горожане вооружаются от вестей о войне. Каждое рыбацкое судно везёт оружие…
— А вы думали, у них такой нрав, чтобы покорно отдать землю и жить рабами? У людей того острова? Уж министерство иностранных дел столько-то могло бы понять.
— Это-то…
Лу Чемберлену был непонятен император, готовый идти на войну, и потому он не находил, что ответить Педжину. Но и слов, идущих против воли императора, вымолвить не мог.
Император с детства носил честолюбивое желание непременно завладеть всем правым островом.
Покорить бескрайний девственный лес правого острова и выкопать спрятанные в этом лесу богатства, что сравнимы с золотом и серебром. Разумеется, к этому изысканию непременно привлекут горожан герцогства.
Вплоть до того, чтобы владеть этим девственным лесом до последнего дерева, никем не потревоженным.
Войну он считал лёгким и быстрым ответом.
Но это не было одной лишь манией величия императора.
Император знал, что, когда он двинет войско ради военного завоевания, великий герцог Миллер Диеус радушно откроет ему двери.
Что уж такого трудного в покорении этой земли? С этим соглашались и многие министры, включая Лу Чемберлена.
Разве не было это негласным уговором, установленным с той поры, когда великий герцог, желая жениться на женщине, которую по-настоящему любил, прибегнул к руке империи, чтобы обрушить огромный род Рунос?
А потому весть о том, что жертва этого негласного уговора, дочь дома Рунос Эйприл, ввозит продовольствие на торговых судах, была угрозой этому уговору.
Император верил, что приручил обоих братьев Диеус как оружие, покорное империи.
И с той поры, как второй сын дома Диеус полюбил единственную дочь дома Рунос, в императоре пророс росток недоверия.
Прежде чем передать волю императора, Лу Чемберлен внимательно наблюдал за откликом Педжина.
Тот просто был в ярости. Не похоже было, чтобы он знал об этом невероятном положении больше других. И на деле в полиции за ним следили изо всех сил, а никаких предвестий такого положения ни разу не находили.
Закончив наблюдение, Лу Чемберлен наконец решился передать волю императора:
— Господин старший комиссар Диеус, вещь сама собой разумеющаяся, но всё же: мы с вами заодно.
— И что же?..
— Место великого герцога оставлять пустым нельзя, а посадить кого попало — тем более. Разве не должен на это место сесть самый дружественный законный наследник?
— …
У Педжина было лицо человека, потерявшего дар речи.
Он потёр пальцами переносицу и переспросил Лу Чемберлена:
— Вы сейчас говорите, чтобы я отправился на землю, которую Его Величество собирается занять, подняв войско?
— Такова воля Его Величества.
— Даже зная, что для меня туман смертелен?
— Мы приложим все усилия ради вашей безопасности, господин старший комиссар.
— Раз Его Величество не передаёт этого сам, а я веду такой разговор с министром, значит, он меня бросает.
— Отчего вы так дума…
Педжин, поднявшись, швырнул в стену фарфоровую вазу, стоявшую на столе.
Перепуганный Лу Чемберлен без памяти закричал:
— О-охрана! Охрана!
На его крик вбежала охрана министра.
Педжин один раз поцокал языком и, стоя на месте, глядел на министра волком.
Начальник охраны учтиво сказал:
— Простите за беспокойство, господин старший комиссар.
— Ладно.
Лу Чемберлен от того, что начальник охраны извиняется перед Педжином, застыл как вкопанный.
Он с запозданием вспомнил, что охрана министров наполовину состоит из полицейских. И такому ему Педжин сказал:
— Вы, должно быть, слышали: полиция была обязана получить извинения за то, что Его Величество поднял на меня руку. И того, что сегодня, на этом месте, вы меня бросили, полиция тоже ни в коем случае не оставит без внимания.
Сказав это, он повернулся и вышел.
Будто в подтверждение слов Педжина, охрана, чтобы его проводить, оставила кабинет и вся вышла следом за старшим комиссаром.
Лу Чемберлен впервые понял, ради чего Педжин Диеус держался здесь и желал подняться на высокое место.
