К тому времени, когда встреча с газетчиками закончилась, солнце совсем село, и полицейские, кроме нескольких, что стерегли место происшествия, покинули поместье.
Всем слугам поместья, которых допросили первыми, наконец разрешили входить в дом. Они тут же вернулись в поместье Рунос.
В отличие от завода, где всё ещё творилось невесть что, поместье было целёхонько, будто ничего и не случилось. Оттого что по нему ходило слишком много народу, полы развезло в грязь, но и то лишь на первом этаже, и ничего особенно поломанного не было.
Бауман, закатывая рукава, чтобы вымыть полы, сказал:
— Фред, прибираться будем со мной. А ты, Ханна, побудь рядом с барышней.
Оба ребёнка разом усердно закивали. Как велел Бауман, Фред пошёл за уборочными принадлежностями, а Ханна поднялась по лестнице.
Увидев Эйприл, что неподвижно стояла у окна спальни, Ханна вытаращила глаза и вбежала внутрь:
— Почему у вас и камин погашен!
Только на этот оклик Эйприл, которая долго смотрела в окно, обернулась к Ханне:
— Сегодня было некогда.
— Так ведь холодно как… Севио, побудь с ней.
По знаку Ханны Севио подбежал и уселся, прижавшись к Эйприл.
Разведя огонь в камине, Ханна спросила:
— А господин комиссар когда приедет?
От этого вопроса Эйприл, машинально гладившая Севио, подняла голову. А потом ответила голосом, который слышался особенно тихим:
— Уехал в империю. Наверное, какое-то время не приедет.
— Уже? Он ведь говорил, что уедет в конце декабря.
— Он немного пострадал. Уехал раньше, чтобы лечиться в больнице.
— Что-о? Сильно пострадал?
— Наверное, не настолько.
Ханна, которую целый день допрашивали, похоже, не слышала всего, что говорили о Педжине. Девочка, судя по всему, тревожилась о состоянии Педжина, но ещё больше — о состоянии Эйприл, которое видела своими глазами.
— Сначала в ванну. И переоденьтесь.
От Ханниных настояний Эйприл отправилась в ванную.
Ванна, наполненная кипячёной водой, уже остыла как раз настолько, чтобы садиться. Эйприл сняла свадебное платье и пробормотала про себя:
— Жаль. Красивое было.
Она хотела сказать это так, будто ничего не случилось.
Но, оставшись одна в тёплом пару, она снова вспомнила Педжина.
Казалось, он выхаркал всю кровь, что была внутри.
Разве может человек выжить, потеряв столько крови?
Эйприл силилась стереть это воспоминание, повесила платье и, как велела Ханна, вымылась тёплой водой.
Когда она вышла, Ханна всё ещё ждала.
Приглядываясь к её лицу, Ханна спросила:
— Почитать вам книгу?
На эти слова Ханны Эйприл покачала головой:
— Не надо. Я могу побыть одна. Посплю немного.
— Хорошо, но, если станет скучно, зовите!
— Да. Позову. И Севио уведи.
После того как Ханна увела Севио из спальни, Эйприл долго сидела на кровати не шевелясь. Мир будто ненадолго остановился.
* * *
— Госпожа, вы приходите в себя?
Она не помнила, чтобы засыпала, а открыв глаза, обнаружила, что лежит на кровати, свернувшись.
Врач, которого она знала в лицо, потому что он часто бывал у Рунос, будил её.
Фред, у которого стояли слёзы в глазах, сказал Эйприл:
— Мы вас будили-будили, а вы не просыпались…
Это означало, что потому и позвали врача.
Врач долго осматривал Эйприл, а потом вздохнул и сказал:
— Жар сильный, вам просто необходимо отдыхать. Это не совет, это обязательное предписание.
— …
Эйприл попыталась было что-то ответить, но, то ли оттого, что она надышалась ядовитым газом, голос почти не шёл.
Увидев, как Эйприл обхватила обеими руками горло, врач сказал:
— У большинства тех, кто был на месте взрыва, голос, похоже, пропал. У кого признаки слабее, те уже поправляются, но, если не слушать предписаний врача, как вы, госпожа, поправляться будете куда дольше.
Эйприл кивнула в знак того, что поняла.
После того как врач оставил лекарства и уехал, в комнату осторожно вошёл Бауман с газетой:
— Барышня, господин полицейский Логан передал имперскую газету.
Эйприл взяла газету, которую подал Бауман.
У изголовья легли две газеты: та, что передал Логан, и газета герцогства, принесённая Бауманом.
Когда Бауман вышел, Эйприл развернула газеты.
В обеих на первой полосе была статья о взрыве во владениях Рунос. И в той и в другой статья заканчивалась досадным «пока ничего точно не установлено».
В газете герцогства напечатали беседу с Эйприл, сделав из неё историю трагическую и щекочущую нервы.
Эйприл стала листать газету дальше.
О Педжине пока не писали ничего. Полиция, похоже, попросила держать это в тайне.
И всё же она на всякий случай пролистала газету — и нашла вложенную записку от Логана.
«Операция закончена, но, говорят, когда вернётся сознание, неясно».
Эйприл стиснула зубы, а потом ненадолго закрыла глаза.
От вести, что он до сих пор не пришёл в себя, сердце оборвалось.
Душа отдыха не получила, но, поскольку тело хотя бы лежало покойно, голос понемногу возвращался.
А под вечер в комнату тихонько вошла Ханна. В руках у неё было письмо.
— Барышня, вы приняли лекарство?
— Нет, сейчас приму.
Эйприл только посмотрела на лекарство на тумбочке, и Ханна тяжко вздохнула. А потом помахала письмом и сказала:
— Вот это господин полицейский велел отдать вам, когда он уедет в империю.
— Педжин?
— Да. Он сказал, что отдать надо непременно после его отъезда, и мне это показалось странным.
Ханна показала письмо, а потом снова сунула его в свой карман:
— Примете лекарство — отдам.
От этих слов Ханны Эйприл впервые после взрыва почувствовала не только горе и покосилась на неё:
— Торговаться с человеком из рода Рунос вздумала. Вот ведь храбрая.
— Скорее. У вас правда здоровье испортится.
— И когда же ты выросла настолько, чтобы за мной ходить? Такая кроха.
— Если точно, то, кажется, с тех пор, как пошла в школу.
Ответив, Ханна помогла ей подняться.
Оттого, что эта кроха так выросла, было и грустно, и в то же время радостно. Когда Эйприл приняла лекарство, Ханна помялась, отдала ей письмо и вышла из спальни вместе с Севио.
Эйприл взяла конверт обеими руками и вдохнула еле уловимый запах. Пахло розой — видно, выбирал со стараньем.
Достав письмо из конверта, она пробормотала:
— Скучно как-то.
Оттого что она поддразнила его так, будто Педжин был перед ней, ей стало чуточку смешно.
А как посмеялась, так и почудилось, будто с ним ничего не случится.
И только когда появилось это чувство, она смогла раскрыть письмо, которое долго держала в руках.
«Любимая Эйприл.
Ручаюсь: ты сказала: „Скучно как-то“. Потому я и выбрал именно это».
От первой же строки Эйприл на этот раз рассмеялась вслух. И перевела взгляд на следующую строку.
«До сих пор я всегда выбирал лёгкое. Ни разу не бывало трудно.
И вот для такого меня ты стала единственным трудным выбором. И, удивительное дело, мне это не было противно — только переполняло.
Так ты стала единственной заботой в моей жизни. Я, всегда выбиравший лёгкую дорогу, наконец-то научился вот так мучиться. Здорово ведь?
Я не так уж себя любил, и единственным хорошим, что во мне завелось, была ты. Благодаря этому я теперь и себя самого немножко полюбил.
Только то, что я смог отдать ради тебя, и имеет для меня смысл.
Может быть, отец был прав. Может, я любил тебя ещё совсем маленьким. Хоть признавать и не хочется.
А может, думаю я, это было преклонение.
По правде, ты для меня прежде любви — моя гордость.
Ты — мой огонь.
Единственный поводырь в тумане.
Ты будешь и дальше светить с холма Рунос. По этому яркому свету я буду очень долго тосковать».
Это была самую малость предсмертная записка и очень во многом — любовное письмо.
Ни слова о смерти, а роль предсмертной записки оно исполняло.
Он с самого начала так и задумывал.
Ведь с этим замыслом он и лгал.
Эйприл с письмом в руках долго не двигалась, будто окаменев.
— Сволочь.
Больше она ничего не смогла из себя выдавить.
Она прижала рукой грудь, которая болела так, будто она проглотила волну.
Он написал, что немножко себя полюбил. Это было смешно.
Смешно, что он всегда вёл себя как человек, влюблённый в собственное превосходство, а правды в этом не было ни капли.
С того дня, когда после семи лет заточения они снова встретились, и до сегодняшнего он и вправду наговорил слишком много лжи.
Она даже не могла решить, какое чувство ей полагается к нему испытывать.
