* * *
Перед судом Миллер вошёл в комнату свиданий.
С той минуты, как его схватили в Расе и посадили на корабль, что шёл на правый остров, он стал человеком совершенно потерянным.
С неопрятно отросшей щетиной и погасшим взглядом он теперь казался ещё более непохожим на Педжина, на которого и прежде похож не был.
В комнате свиданий Эйприл уже была. В отличие от него, она была той самой Эйприл Рунос, которую он давно знал и помнил.
Обидно было, что у него переменились и положение, и облик, а она осталась прежней.
Когда и почему всё так переменилось, — концы не связывались. Похоже, оттого что он много пил. Миллер съязвил:
— Поменялись, значит, местами.
— …
— Ты ведь этого и хотела?
Эйприл, что какое-то время молча на него смотрела, заговорила:
— Я хочу, чтобы мои родители были живы. Ты не смеешь и произносить то, чего я хочу.
— Просто у нас были разные желания. Оттого мы и столкнулись.
На слова Миллера Эйприл фыркнула. Он всё так же городил софизмы.
В четырнадцать такой Миллер казался ей ласковым, а порой и умным. Но теперь она знала, что он всего лишь такой злодей, который, утолив собственную алчность, не хочет при этом выглядеть плохим.
Эйприл заговорила:
— Неожиданно.
— Неожиданно?
— Теперь, когда я знаю, что ты и есть такой малый, я на твои глупости просто пожимаю плечами.
Похожа?
Немного другая?
Миллер невольно её оценивал.
В явь до сих пор не верилось. В то, что жизнь её, что ещё недавно жила в поместье как призрак, и его, верившего, что он обрёл любовь, поменялись местами.
И, когда так вышло, ему с запозданием стало любопытно, какова она.
Миллер заговорил:
— Та, которую я знал… та, четырнадцатилетняя, так бы не смогла. Возможности так суметь не было. Что-то… определённо пошло не так.
— …
— Не смотри так молча, скажи хоть что-нибудь!
Её глаза, будто вобравшие в себя весь род Рунос, он всегда терпеть не мог. Когда Миллер выкрикнул это, Эйприл отпила глоток чая, что принёс полицейский. И спросила:
— Разве сейчас это важно?
— А что же важно?
— С сегодняшнего дня и до того, как умрёт последний человек на этом острове, тебя будут помнить как мужчину, что продал страну. Вот что должно быть тебе важно. Раз ты наследник рода Лайне, ты должен был мучиться больше всего именно павшей честью.
От слов Эйприл Миллер, что метался, как безумный, замер.
Эйприл, глядя на него в упор, продолжила:
— Я собиралась тебя простить. Это ты не смог простить меня.
— Что за чушь…
Миллер, что хотел так возразить, на полуслове осёкся.
По делу красителя Эйприл ведь первой протянула ему руку.
Это воспоминание на миг мелькнуло в его помутившемся рассудке.
Эйприл невозмутимо продолжила:
— Пусть это был бы ты, пусть враг, убивший моих родителей, — если бы это было нужно, я бы пошла на союз. И я ведь на деле просила у тебя содействия.
— …
— А ты не стал. Отказал во всём. Ты… ты отворачивался от того, что должен был делать, и выбирал только то, что хотелось тебе.
Миллер наконец застыл, не в силах вымолвить ни слова.
Эйприл продолжила:
— Какая разница, кем была я и кем был ты? Важно то, какой выбор мы делали до сих пор.
— …
— Ты сделал выбор продать страну. Суд, который тебя ждёт, будет об этом выборе.
Когда Эйприл это говорила, Миллер был разумнее, чем в последнее время.
Он посмотрел на всё через нынешнее положение, когда он потерял всё. Сравнил с ней всё. Больше всего отличалась, безусловно, честь.
На первом заседании, что состоялось в тот день, шли показания о вине Миллера в причастности к войне Расы.
Миллер слушал вполуха.
Вместо этого он снова вспоминал четырнадцатилетнюю Эйприл Рунос.
Ту тогдашнюю девочку.
Пока незрелая девочка-подросток росла, прежним остался он сам. Тот, кто остался незрелым — не делающим того, что неудобно и неприятно.
Но что же поделаешь с тем, что неприятно.
Он вспомнил улицу, которую видел, когда его везли в суд. Довольно весёлое настроение — праздновали независимость от Расы.
Он вообразил себя посреди этого. И увидел явь. По меньшей мере быть казнённым на глазах у Эйприл ему не хотелось.
Когда Миллер, думая так, вернулся в одиночную камеру, внутри его ждал Педжин.
Педжин, сидевший на стуле, закинув ногу на ногу, кивнул подбородком на путы Миллера. Надзиратель их снял и отошёл, и Миллер сказал:
— Убирайся. Тебя одного я видеть не хочу.
— Нет, а всё же вот это сказать надо.
Педжин со своим особенным холодным лицом продолжил:
— Ленты видел?
— И что с того.
— Эти ленты меня спасли.
Педжин поднялся, поманил Миллера пальцем, а когда тот не пошёл, схватил его за голову, силой подтащил и заставил посмотреть в окно.
— Эйприл не показала? Оттого что не видит причин показывать такому, как ты.
Во взгляде Миллера были стыд, гнев и недоумение по поводу белых лент. Педжин сказал:
— Это тайный знак мой и Эйприл. Означает «люблю». А их полно на улицах. Оттого что Эйприл попросила. Эти белые ленты меня спасли.
— Зачем ты это рассказываешь.
Когда Миллер раздражённо спросил, Педжин ответил:
— Посмотри, как её любят. Горожанам повезло, что ты сбежал, а Эйприл осталась. Ты был в том положении, чтобы так сделать, но, хоть умри и воскресни, таким бы не стал.
Миллеру, что замер от этого сравнения, Педжин сказал:
— И главное вот что. Спасибо, что упустил Эйприл. Это единственное, за что я тебе благодарен.
И, уходя, он бросил последние слова:
— Ты по глупости упустил всё, что могло стать твоим. И передал мне. Спасибо, это искренне.
Миллер после ухода Педжина какое-то время стоял, окаменев. А потом в конце концов вспомнил Педжина, который так и не смог его убить. И обеими руками с силой сдавил себе горло, чтобы его сломать.
* * *
После встречи с Миллером Педжин забрал у столичного ювелира кольцо, что заказал, и вернулся в полицейское управление. Он услышал от Пола обстоятельства, при которых схватили и вернули Хайди, и от нелепости усмехнулся:
— Так друг без друга жить не могли, а сам донёс? На то, где спряталась Хайди Диеус?
Тогда Пол рядом поддакнул:
— Он до последнего думал только о себе. Тревожься он о детях, так бы не поступил.
— Если подумать, он и меня, единственную оставшуюся родню, отправил заложником в Расу. С детьми, надо думать, разница невелика.
Взгляды обоих, что так разговаривали, обратились на кольцо.
— Похоже на кольцо для предложения?
— Не знаю, но похоже на корзину с фруктами.
Ради Эйприл, что любила чистые цвета, кольцо для предложения сделали из самоцветов яркого цвета.
Двое молодых людей, выросших в Расе, где верят, что плод любви — бриллиант, скривились.
— Эйприл, получив это, не рассердится?
— Совершенно не берусь угадать вкус человека правого острова в самоцветах.
— И я не берусь.
Пока они так ворчали, Логан, что вышел, объявив, что самоцветы ему неинтересны, вошёл с окаменевшим лицом:
— Только что… прежний великий герцог пытался покончить с собой, Ваше Высочество.
Такое положение он предвидел, и Педжин небрежно сказал:
— Он из таких. Не умер?
— Да, врач сразу его откачал, так что угрозы жизни не было, однако…
— Одному врачу пришлось на такое смотреть.
Педжин был чересчур невозмутим, и оттого те двое тревожились ещё сильнее.
Педжин, что был поглощён вопросом, правда ли Эйприл понравится кольцо, с запозданием увидел их лица и сказал:
— Этот малый бросил страну и сбежал, а я — герой. То, что мы братья, мне в убыток и всю жизнь будет тянуть меня за ногу. Мне хочется одного: чётко провести черту.
Педжин снова перевёл взгляд на кольцо и продолжил:
— Если надоело слушать, можете заткнуть уши, но у меня только теперь такое чувство, что появилась семья. Я понял это, пожив с Эйприл. Вот что такое семья, вот, оказывается, я и правда ради этой девочки могу что угодно… неужели и правда уши заткнули?
Когда Педжин, что говорил сам с собой, нахмурился и обернулся, тех двоих там уже не было. Зато у двери, невесть когда придя, стояла Эйприл. Она пришла, тревожась за Педжина.
— Это заготовка для предложения?
На поддразнивающий вопрос Эйприл, что стояла, заложив руки за спину, Педжин с поднявшимися уголками губ отозвался:
— Если так скажу, ты согласишься? Если не согласишься, скажи заранее, я придумаю заново.
— М-м, мне нравится, так что этого хватит, соглашусь.
— А какая часть понравилась? Чтобы я запомнил.
— Часть про «вот что такое семья».
— Правда?
— Оттого что я думаю точно так же.
Педжин, зачарованно глядя на её сияющий смех, шагнул к Эйприл:
— Тогда станешь на всю жизнь моей семьёй?
— Да.
— И я тоже. По-настоящему на всю жизнь.
Эйприл, улыбнувшись ещё светлее, кивнула.
