* * *
Раса была полна праздничного настроения.
Несмотря на непрекращающиеся большие и малые происшествия, одно за другим задуманные торжества без устали морочили граждан Расы.
Великая герцогиня Хайди Диеус со своими спутницами вошла на гребной стадион.
У всех именитых школ империи Раса были гребные команды. Стадион был полон их знаков.
— Другой мир, да и только.
С восхищённым голосом камеристки, приехавшей с ней, Хайди в душе согласилась.
В ясный летний день вокруг реки, окружённой ярко-зелёной листвой, толпились зрители.
Герцогство было безмерно подавлено смутным страхом войны, а настроение империи было противоположным. Император создавал беспечное настроение, в котором слово «война» произносили легко и обыденно.
Хайди только и ждала дня, когда снова приедет в империю и станет зрительницей на гребных состязаниях. То, что Педжин пригласил её сегодня, объяснялось тем, что это состязание всё-таки что-то для него значило.
День, когда все офицерские училища империи Раса состязаются в гребле.
Заметив Хайди, младшие товарищи Педжина по училищу гурьбой сбежались к ней.
— Сегодня вы, Ваше Высочество, должны стать нашей богиней победы.
— Ах, я?
— Да, именно так.
И они поднесли ей приготовленную корзину для пикника, выкрашенную в тёмно-синий — цвет их училища.
Ученик училища, сопровождая её и её спутниц, сказал:
— Раз вы впервые на гребном стадионе, я объясню даже те мелочи, которые вам уже известны. Даже если рассказ покажется скучным, буду благодарен, если вы немного потерпите.
Учтиво сказав это, младший товарищ Педжина принялся водить их по стадиону и объяснять.
«Мелочи, которые вам уже известны» были сказаны только из вежливости к Хайди, ничего не смыслившей в гребле, а на деле всё, о чём он говорил, было для неё новым.
Слушая этот рассказ, Хайди снова почувствовала, что Педжин ни разу не говорил ей с мужем ничего существенного о своём училище.
Особенно от того, что она впервые услышала, что Педжин мог попасть в сборную по гребле, у всех младших товарищей глаза стали круглыми.
— Он вам не рассказывал о таком важном деле? Я бы на его месте раззвонил всей семье.
— Разве это такое важное дело?
— Разумеется! У людей Расы гребля пользуется огромной любовью. Тогда господин Диеус был по-настоящему выдающимся гребцом. Не подхвати он на отборе простуду, как назло…
Хайди, глядя на учеников, которые досадовали сильнее её самой, думала, что на самом деле Педжин никакой простуды не подхватывал.
Хайди, перебирая разные догадки о том, зачем он притворялся больным, села на место, куда её проводили.
Место и правда было с таким видом, что вырывалось восхищение. Хайди пила поданные в корзине чай и вино, ела разные блюда для пикника и ждала состязаний.
Люди, собравшиеся здесь, на регате (лодочных гонках), интересовались и самим состязанием, но не менее важной считали и его роль светского события. Оно исполняло примерно ту же роль, что кофейни герцогства: повсюду шли разговоры на самые разные темы.
Педжин просил Хайди, чтобы на этом светском событии она высказала мнение против войны. Но в таком весёлом настроении высказать подобное мнение было трудно.
Тут туда, где они сидели, явился Педжин.
Он ещё издалека знаком показал сбежавшимся младшим товарищам, что они шумят, велел им утихнуть, взял у Хайди чашку чая и спросил:
— Весело?
— Да, очень весело. Хорошо бы и госпоже Эйприл приехать.
Зная, что из-за взрыва на заводе дворяне Расы не дают Эйприл и ступить на левый остров, Хайди всё же изобразила сожаление.
Педжин вместо ответа пожал плечами, а потом отвёл взгляд:
— Народу необычайно много, происшествий тоже, так что я пойду.
— А, пока не ушёл. Почему ты не пошёл на отбор? Чтобы человек с правого острова простудился всего лишь от имперской погоды — это же нелепость.
— А как же.
Педжин сам того не заметив усмехнулся и ответил:
— Разве человеку с правого острова состязаться со здешними в умении ходить на лодке не будет мошенничеством? Мне выйти на такое состязание — всё равно что взрослому влезть туда, где играют дети.
Сказав это, он снова ушёл поддерживать порядок.
Педжин встал на одном из мостов, наведённых над рекой гребного стадиона, и смотрел на гребцов, разминавшихся на старте.
По сравнению с правым островом на левом дворянам почти не случалось общаться с обычными гражданами. Гребной стадион, полный влиятельных родов и богачей, был пространством вроде знака сословности.
Здешние люди были готовы поддержать даже войну, если только это поможет не отдать своё.
На стадионе газетчики всяких сплетнических листков расставили камеры и слонялись повсюду в поисках поживы. В этом году по приглашению императора места получили многие популярные актёры и певцы.
Хайди тоже была одной из знаменитостей, чей портрет мог украсить обложку сплетнического листка. В статьях о ней непременно рядом шло имя Педжина.
Педжину ничто здесь не было интересно.
Было жарко. Мир шумел, и даже шум воды мучил. Не было ни занятного, ни прекрасного.
За время с апреля по август он послал Эйприл уже три любовных письма, а ответа не было. Так что нельзя было даже понять, дошли ли они.
— Я один, что ли, скучаю? Обидно…
Она ведь обещала отвечать, а не солгала ли просто, чтобы его помучить, — ему и это стало любопытно.
Если она мучит меня, заставляя изнывать в одиночку, это ещё ничего, но, если и вправду забыла…
Тревога приходила без предупреждения. Он ненадолго закрывал глаза и пропускал сквозь себя боль, что вдруг пронизывала всё тело. А потом внутри у него делалось пепелище.
Поздней ночью, окончив дела, Педжин впервые за долгое время вернулся в свой дом на левом острове, вымылся и рухнул на кровать.
Хотелось тут же уснуть, но сон не шёл.
В такие бессонные ночи он тосковал по Эйприл ещё сильнее. Ему до крайности нужен был тот глубокий сон, какой удавался только рядом с ней.
Он попробовал вообразить, что Эйприл рядом, но от этого тоска только росла и утешения не было.
В конце концов он поднялся и открыл ящик, где лежали письма, которые он так и не отправил Эйприл.
Сказать ей хотелось так много, что, отправь он всё, ей это наскучит, — и неотправленные письма копились.
Что он такой болтун и что любит писать, он узнал о себе только в последнее время.
Отправлять надо не больше одного письма в месяц.
Он положил себе черту, чтобы ей не наскучило. Для неё это, может, и ничего не значило, но для него это было отчаянным делом.
И как раз когда он закрыл ящик, в дверь постучал дворецкий Паскаль, приехавший вместе с ним с правого острова:
— Простите, что ночью. Но госпожа Эйприл прислала письмо, и я подумал, что передать надо поскорее.
От обращения «госпожа» он машинально подумал, что один из немногих на свете, кто признаёт этот брак, — это Паскаль, растивший его с детства, и лишь с запозданием понял слово «письмо».
Педжин стремглав выбежал, распахнул дверь и спросил:
— Письмо пришло? Точно от Эйприл?
Паскаль весело улыбнулся, будто и знал, что Педжин обрадуется:
— Да, никаких сомнений. Письмо, посланное главой дома Рунос.
Это был её первый ответ.
Когда Паскаль с довольным лицом отдал письмо и ушёл, Педжин осторожно положил его на стол и сел.
— С чего это вдруг она ответила. Не добрая ли весть?
Он подумал, что, разговаривая так сам с собой, ведёт себя суетливо. И всё-таки по сравнению с этой неудержимой радостью держался он ещё спокойно.
Он открыл письмо.
«Как поживаешь?»
В целом это были пустяки дальше некуда. Здоров ли, хорошо ли ест, хорошо ли спит…
«Скучаю».
Педжин ломал голову, полагая, что эти фразы и слова что-то да значат.
Особенно слова «скучаю» определённо несли большой смысл. Но, как он ни ломал голову, скрытого смысла он найти не мог.
— Беда какая. Почему не поддаётся толкованию?
Пока он, понемногу начиная нервничать, так бормотал, письмо кончилось.
Оставался всего один лист, да и то короткая приписка.
К счастью, едва он прочёл эту приписку, уголки его губ сами собой изогнулись.
«Приписка: ваше письмо достигло герцогства.
— Эйприл Рунос».
Всё было ясно.
Это была фраза, повторявшая его собственное письмо — то, где говорилось, что торговое судно достигло Поланы.
Он понял, что торговое судно благополучно вернулось. И была ещё одна фраза.
«Приписка вторая: между прочим, письмо искреннее. Ешь хорошо, спи хорошо. И я скучаю».
— Что?..
Он застыл на месте. А потом торопливо принялся перечитывать письмо с самого начала.
Только тогда он понял, что никакого скрытого смысла в этом письме не было. Всё было искренне.
И, поняв это, он заглянул в себя — а там было не пепелище, а луг. Как летом на правом острове, там мягко покачивались белые полевые цветы.
