* * *
Выйдя из герцогского дворца, Эйприл пошла пешком.
Ей хотелось в церковь.
Ни в годы ареста, ни после его конца она не могла пойти в церковь. Был страх, что явится священник, без колебаний устроит ей суд, объявит виновной и тут же предаст сожжению.
Но теперь ей было всё равно.
И любовь была ложью, и ненависть ложью, и эта земля, и небо, и море — всё было ложью.
Ей хотелось поведать об этом лживом мире священнику.
Эйприл Рунос вошла в церковь. Трое или четверо молившихся заметили её и с брезгливыми лицами вышли.
Эйприл в пустой церкви сложила руки и молилась богу. По правде говоря, вернее было бы считать, что молилась она самой себе.
Молитва о том, чтобы получить ответ: что ей делать дальше и с каким сердцем.
И вскоре прибежал священник, которому донесли, что она появилась.
— Как вы посмели сюда войти!
— Это же церковь.
— Огонь в поместье Рунос до сих пор не объяснён! Неизвестно, что это за колдовство, — с какими же мыслями вы сюда входите и гневите бога!
Смысл веры был именно в этом.
В мире, где нельзя верить ничему, — единственный порядок, что держится на одной лишь вере.
Ей вера была нужна прямо сейчас.
— Хорошо бы у меня был пистолет…
Эйприл пробормотала это. Тогда я застрелила бы этого священника, который клевещет на меня и преграждает мне путь, и вволю насладилась бы миром веры.
— Что, что вы такое…
— Одолжу.
Тут сзади послышался голос.
Мир лицемерия.
Стоявший в его сердцевине мужчина протягивал ей револьвер.
— Возьми.
* * *
Священник, едва увидев оружие, в ужасе сбежал, и в церкви остались двое — Эйприл и Педжин.
Просторная и роскошная церковь неподалёку от герцогского дворца славилась тем, что в ней много святых реликвий. Даже священники империи не раз сюда заезжали.
Эйприл посмотрела на протянутый Педжином револьвер.
Оружие было ей знакомо, и, приглядевшись, она узнала: этот револьвер Педжин однажды давал ей, когда они поднимались к горам-близнецам.
Тогда он объяснил ей, как обращаться с этим револьвером с переломной рамой.
Он держал его за ствол. Эйприл в таком положении взялась за рукоять и легла пальцем на спуск.
Дуло смотрело на Педжина, и, нажми она здесь на спуск, Эйприл могла бы избавить этот мир от одного лицемерия.
Педжин, будто зная, что у неё на душе, не убирал ствола и смотрел на Эйприл.
Эйприл заговорила:
— Ты.
— Да.
— Ты просил простить тебя один раз?
По этому вопросу Педжин понял, что Эйприл узнала о его лжи.
Он спокойным голосом ответил:
— Прости. Беру назад. Такое прощать нельзя.
— Так будет лучше.
Ночь была уже поздняя, и сквозь витражи лился свет белой ночи.
Педжин иногда думал, что рассвет белой ночи похож на поддельное солнце. Светло — а от дневного света чем-то отличается. Видно, время суток и вправду даёт своё чувство.
Педжин отпустил ствол, но дуло по-прежнему смотрело на него.
Он поднял глаза и посмотрел на святые реликвии на возвышении у неё за спиной. Эйприл спросила его:
— Когда ты узнал?
— Прямо перед назначением сюда. И как раз кстати про Эйприл Рунос ходил слух, что она ведьма, — удобно, чтобы свалить на неё позор империи.
— …
— Так и жми.
На слова Педжина Эйприл чуть сдвинула ствол и выстрелила в стену церкви.
Пуля из револьвера, у которого звук был приглушён как только можно, обгрызла угол деревянной скамьи, куда она вовсе не целилась.
Стрелять из него было трудно. Сильно вело. Но в такую мишень, как Педжин, при нескольких выстрелах она бы попала.
Эйприл спросила:
— И потому был добр ко мне?
— Да.
— Значит, причина была всегда.
— Была.
— Тебе, наверное, было совестно — я-то всерьёз.
На её слова Педжин заложил руки за спину и кивнул:
— Было совестно. Оттого что ты всерьёз.
— …
— Как же так — полюбить меня? Никуда не годится.
— …
— Можешь убить. На правом острове изменников испокон веку убивают.
— Да, так и есть.
Дрожавшая рука Эйприл понемногу перестала дрожать.
И она продолжила голосом, который с самого начала не дрогнул ни разу:
— Но есть и другой способ.
— Выйти в море подальше и заработать цену своей жизни?
— Да.
Эйприл кивнула и сказала ему:
— Заработай цену своей жизни.
— Я дорогой.
— Вот именно, потому и всю жизнь. Всю жизнь тебе придётся ходить в море.
Эйприл подняла на него глаза.
Лицо юноши, залитое рассветом белой ночи, было красиво до мурашек.
А.
Оказывается, я верила Диеусу.
От этой мысли ей стало не по себе.
Было множество обстоятельств, по которым верить было нельзя. Было множество предупреждений. И всё же она ему верила. Закрывая глаза на все эти предупреждения.
Она опустила револьвер.
Эйприл отчаянно нуждалась в молитве. Ещё до того, как она себя помнила, её приносили в церковь на руках родители. Церковь была при её рождении, и Эйприл хотела, чтобы она была и при её смерти.
Эйприл спросила:
— Ради чести империи я должна быть ведьмой?
— Да.
— И это твоё поручение?
— Было.
— Говорят, начальника Особого следственного управления скоро сменят, — это правда?
— Правда.
— Если я и дальше буду ради чести империи считаться причиной тумана, у нового полицейского не будет повода мне вредить.
От неожиданных слов Эйприл Педжин нахмурился. Она холодно продолжила:
— Так что ты делай своё дело. И я буду вести себя тихо. В нынешнем положении я, похоже, могу только одно — обеспечить продовольствие.
Педжин поразился тому, что Эйприл думает точно так же, как он.
Он ожидал, что, узнав о его предательстве, она больше не станет его даже использовать.
Оттого он и предупредил сегодня Джеффа: если Эйприл скажет, что видеть его не желает, пусть используют его они.
Но так можно было сказать, лишь плохо её зная.
Даже посреди такого сильного чувства предательства и гнева её рассудок стоял твёрдо.
Педжин думал, что именно этим она полная противоположность его брату.
А поскольку Эйприл больше ничего не говорила, Педжин спросил:
— Сказать больше нечего?
— Нечего, всё.
— Всё?
Педжин, глядя на чересчур холодную Эйприл, сам не заметил, как переспросил:
— Что ты такая спокойная?
— А что же?
— Разве не надо злиться сильнее?
— Ты ведь не человек герцогства.
— …
— Мы и видеться-то долго не будем — зачем злиться? Только время терять.
Сказав это, Эйприл протянула ему револьвер:
— Забирай. Сегодня он мне не нужен.
Тогда Педжин, наоборот, подал ей и запасные патроны:
— Впредь и тебе надо всегда носить с собой оружие.
Эйприл посмотрела на то, что ей дали, кивнула и заговорила:
— А теперь уходи. Не знаю, когда я смогу прийти сюда снова, — побуду ещё.
— Пока ты не выйдешь, церковь будет закрыта.
Сказав это, Педжин вышел из церкви.
Эйприл осталась в пустой церкви и снова посмотрела туда, где были святые реликвии.
Нужна была молитва.
Очень, очень долгая молитва.
* * *
Вернувшись домой лишь под утро, Эйприл положила револьвер, который дал Педжин, на стол.
Дети ещё не встали, и в поместье Рунос было тише некуда.
Револьвер с переломной рамой был серебристый. Ей вспомнилось то, что рассказывал Педжин по дороге к горам-близнецам.
Он говорил, что у револьвера с переломной рамой есть недостаток: в него можно вложить лишь сравнительно слабые патроны, и потому для охоты он не годится.
Шейфер говорил, что лучше иметь оружие с большой убойной силой, пусть и медленнее перезаряжаемое, а Педжин отвечал, что этого вполне достаточно, чтобы убить человека, и потому лучше оружие с быстрой перезарядкой.
И что, если в опасную минуту сохранять хладнокровие, можно одолеть и превосходящее число.
Тогда Педжин считал, что для Эйприл опаснее зверей будут люди.
Похоже, приучив её руку к револьверу с переломной рамой, он думал, что ей понадобится оружие надолго.
Придётся ли мне хоть раз в жизни кого-нибудь убить?
Эйприл снова взяла в руки револьвер с клеймом имперского изготовителя.
На этот раз она крепко сжала его обеими руками, чтобы не дрожал, и представила перед собой человека. Желая, чтобы при настоящей встрече она не заколебалась, отнимая жизнь.
Если мне суждено убить одного-единственного человека, кто это будет?
До сих пор Эйприл считала, что это будет Миллер Диеус. Ни разу в этом не усомнилась.
А теперь перед глазами всё возникал и пропадал Педжин.
— Это не ты.
Для такого гнева на него нет причин.
Ведь Педжин Диеус ничто.
Ведь довольно ему перебраться в империю и не показываться ей на глаза — и всё кончено.
Ненависти на него было жаль, а он всё вставал перед глазами.
Эйприл закрыла глаза и досчитала до десяти. К нему у неё было только чувство, и, стоит этому чувству исчезнуть, всё будет кончено.
Не будь этого чувства — их отношения вернулись бы к нулю, думала она.
Досчитав, она снова открыла глаза.
Всё вернулось в норму.
И всё же перед ней был не Миллер Диеус.
Если бы в её револьвере оставался всего один патрон, она не собиралась тратить его на заклятого врага.
Перед ней был герб императора империи Раса.
