* * *
Маленький Педжин, сидевший спиной к спине с Миллером и что-то усердно мастеривший в одиночку, сказал:
— Брат, когда я стану полицейским, мне столько всего хочется сделать.
— Да?
— Знаешь, когда я стану полицейским, на улицах не останется ни одного вора. Потому что я всех переловлю.
— Ух ты, надёжно.
— Правда? А ты просто делай своё дело. Я стану полицейским и буду тебя защищать.
Сказав это, Педжин ещё долго усердно возился, а потом постучал по Миллеру пальцем:
— Готово.
— Что ты там так усердно… Кукла?
Миллер прищурился и посмотрел на куклу, которую Педжин набил ватой.
Педжин кивнул:
— Я ведь уезжаю в школу-пансион. Если соскучишься по мне, смотри на неё.
К белому и круглому были пришиты пуговицами и бусинами глаза, нос и рот.
Педжин поднёс куклу к своему лицу и спросил:
— Похоже?
— Ты куда милее.
— Что за очевидные вещи ты говоришь? Я спрашиваю, похоже ли настолько, чтобы смотреть на неё вместо меня.
Педжин ответил тоном, в котором не было и капли шутки, поднёс куклу к своему лицу и сказал:
— Не оставляй меня одного. Понял?
Кукла ли говорила за него, или он заставлял куклу говорить то, что хотел сказать сам, — Миллер не понял, но постучал куклу по голове:
— Такого никогда в жизни не будет.
Тогда Педжин, сверкнув глазами из-за куклы, спросил:
— Правда?
— Разумеется. Ты ведь моя единственная семья.
— Это верно. Для тебя ведь я самый важный, само собой.
Только тогда Педжин сделал успокоенное лицо, вложил куклу в руки Миллеру, а сам убежал играть с приятелями.
* * *
Педжин вспомнил день, когда Миллер приехал к нему в школу-пансион.
День, когда он предложил Педжину, который, едва заметив брата, радостно к нему подбежал, отправиться в имперское офицерское училище.
— По-другому нельзя?
— Да. Ведь у герцогства нет силы.
Слова о том, чтобы он там хорошенько изучил полицейское устройство и вернулся, Педжин мимо ушей не пропустил.
До самого отъезда Педжин снова и снова обещал Миллеру, что непременно вернётся и станет полицейским герцогства.
А уехав в империю, вернуться в герцогство он уже не смог. И не так уж много времени понадобилось, чтобы понять: это не то, что он может решать сам.
К счастью, с какой-то поры он смог обманывать себя, будто остался в Расе по своей воле. Так было чуть менее совестно перед собой прежним, ребёнком.
Эйприл с растерянным лицом смотрела на Педжина, уткнувшегося ей в грудь, а потом наклонила голову и спросила:
— Что с тобой? Кошмар приснился?
— Не приснился.
— Прости, что опоздала. Дела…
— Мне сказали, почему ты опоздала. Не извиняйся. Лучше в это время приласкай меня.
— Ты что, щенок? С чего мне тебя ласкать?
— Да хоть щенок, хоть курица — мне всё равно, только ласкай.
От нелепого требования Эйприл не смогла скрыть изумления.
Так или иначе, опоздала она в самом деле, и потому для начала решила требование исполнить и погладила его по голове рукой:
— Так правильно?..
— Ага. Правильно, гладь дальше.
Севио был гордым гончим псом и не слишком любил, когда его гладят. Он просто понял, что «это означает похвалу», а самим действием не наслаждался.
В этом смысле Педжин не походил ни на гончего пса, ни на какое-либо подобное животное. И на курицу, разумеется, тоже. Ведь с курицей у него не было ничего общего.
Пока она вот так, сама не понимая зачем, гладила Педжина по волосам, он заговорил:
— А у меня ведь был замысел.
— Какой?
— Замысел выглядеть внушительно. Я собирался вести себя по-взрослому. Когда тебя встречу.
— Ты сейчас не то что как ребёнок, а прямо как щенок. Севио и то взрослее.
— Вот именно. Едва тебя увидел — и всё испортил, весь свой замысел. Как всегда, впрочем.
Педжин наконец её отпустил и повалился на кровать. Но тут же взглядом попросил её побыть рядом, и Эйприл со вздохом уступила.
Когда Эйприл села рядом, Педжин посмотрел на неё снизу вверх и спросил:
— Ты по мне скучала?
— Говорю же. Я ведь написала.
— Я думал, вдруг там скрыт смысл, которого я не знаю. Не верилось.
Педжин улыбался, а взгляда с неё не сводил — хотел смотреть на её лицо хоть на мгновение дольше.
Пока он с лицом злонравной куклы вымаливал любовь, Эйприл вспомнила, что хотела сказать, и хлопнула его по руке:
— Господин Логан ушёл из полиции.
— Да. Вдруг заявил, что станет полицейским герцогства, и укатил на правый остров. Я и сам не пойму.
— Он сказал, что станет старшим для тебя и господина Пола.
Эйприл сказала это в шутку, а Педжин посерьёзнел и сел.
Педжин, который до этого скрючивался как только мог, чтобы и правда быть похожим на щенка, вдруг сел, и от перемены угла света его тень будто разом выросла.
Пусть вести себя по-взрослому у него не вышло, но внешне он ни разу не выглядел ребёнком.
Педжин сказал с изумлением:
— Этот подлец, оказывается, строил очень ловкий замысел?
— Ты это так серьёзно принимаешь?
— Ещё как серьёзно. Как подумаю, что этот подлец будет впредь строить из себя старшего и задаваться…
Педжин, серьёзно возмущавшийся, вдруг замолчал, на миг захваченный приблизившимся лицом Эйприл, а потом продолжил:
— Нет, но с чего это ты сейчас, в такую минуту, до того красива? Я ведь тебя и видеть-то каждый день не могу.
— Что за вздор ни с того ни с сего.
Попросил приласкать — приласкали, и он и вправду приободрился.
Педжин, оказавшись близко к Эйприл, разглядывал её лицо с недовольным выражением.
Эйприл, которой это было в тягость, отвернулась:
— Госпожа Ив сказала: раз встречаетесь после долгого перерыва, поезжай нарядной. Вот я и принарядилась.
— Она не на моей стороне. Как завела любовь, так и переменилась.
Он позлился, а потом продолжил:
— И всё-таки, оттого что ты красивая, потрясение от того, что придётся ходить в младших у этого Логана, немного проходит.
— А почему это потрясение? Даже если ты станешь полицейским в герцогстве, тебе ведь дадут чин, равный имперскому.
— Чин-то у меня будет выше, у меня ведь и происхождение. Но старший — он старший.
Даже говоря это, Педжин не сводил с неё глаз. К тому же оттого, что он на неё смотрел, у него, видно, поднималось настроение: где-то с середины лицо, полное недовольства, разгладилось, а под конец он даже улыбнулся.
— Я, оказывается, сильно тебя люблю. Раз от одного взгляда на лицо злость проходит.
Смех, что проступал в голосе, звучал вполне весело, и Эйприл сама того не заметив улыбнулась. И, когда стало посвободнее, взгляд её за что-то зацепился.
— Эй, погоди-ка.
Теперь Эйприл нахмурилась и взяла лицо Педжина руками. А потом, глядя на след на его щеке, спросила:
— Что это?
— Что?
— Рана на щеке.
— Она ещё осталась?
Педжин поцокал языком. Ударили его вроде давно, но после взрыва способность заживать, похоже, ослабла.
— Ничего особенного.
Он хотел так отделаться, но Эйприл не отпускала его лицо. Глядя на её застывшее лицо, он подумал, не сделал ли чего дурного, и его прошиб холодный пот.
Эйприл спросила:
— Откуда рана?
Тогда Педжин отвёл взгляд и отозвался:
— Хотел бы сказать, что меня ударила незнакомая тебе женщина.
— Хотел бы?
— Но ведь ты не то что не приревнуешь, а скажешь: а, вот как, значит, ты заслужил, — и всё. Так что не могу.
— Хорошо меня знаешь. Тогда говори честно.
— Да вот, Его Величество иногда вспыхивает.
— Отчего вспыхивает?
— Он узнал, что ты закупила продовольствие, — приятного мало. Хорошо, конечно, что он знает только это. Узнай он о сделках с чужой валютой, ты бы сейчас уже была мерт…
— …
— ну, до этого-то не дошло бы, но, так или иначе, всё уже кончено. Я и частные извинения получил. Он сказал, что виноват…
Взгляд Эйприл, смотревшей на говорившего это Педжина, не смягчился. Наоборот, делался всё хуже, и Педжину это было не неприятно.
Вскоре он спросил её, будто прощупывая:
— Что ты так злишься? Что тебе с того, что меня ударили.
Тогда Эйприл упавшим голосом переспросила:
— А ты почему так спокоен? И не злишься? Ты ведь теперь взрослый и чин у тебя высокий. Разве такого не должно быть? Ты ведь ради этого туда и поднялся.
От её слов Педжин замер.
А потом пробормотал:
— И правда, если подумать, так оно и выглядит.
— Что?
— Поначалу я ведь стал полицейским не ради собственного благополучия.
— …
— В детстве я думал, что скоро вернусь в герцогство. Не вышло. Сейчас это стало смешным оправданием.
Он ненадолго вспомнил своего брата.
