Когда торжество в честь годовщины коронации кончилось, в саду императорского дворца продолжился светский приём.
Хайди уже бывала здесь однажды вместе с Миллером и тогда участвовала во многих приёмах, так что знакомых у неё было немало.
Вот только обходились с ней иначе, чем в прошлый раз.
Это было сразу после того, как император объявил, что в конце концов затеет войну, — и прежним всё быть уже не могло.
Вообще-то дворяне Расы по большей части были любезны и оказывали Хайди подобающее уважение как хозяйке герцогства — части империи. Но после речи они снова и снова прощупывали её вопросами, стараясь понять, на чьей она стороне.
— Неужели нужно доходить до войны? Герцогство ведь и так часть империи… я и сама не понимаю, что на уме у Его Величества.
От вздоха одной знатной дамы Хайди неловко улыбнулась. Они по-прежнему были любезны, но, в отличие от герцогства, где ей ни разу не приходилось склонять голову, здесь, в свете, надо было ещё и угождать чужому нраву, и это было неприятно.
Что теперь делать — в голове был сумбур.
К счастью, император предвидел, что после речи на приёме станет неспокойно, и достаточно к этому подготовился.
Будто не желая дать им и минуты на разговоры, он обрушил на гостей невиданные зрелища.
Хайди, которая держалась знатных дам, чтобы получше разобраться в положении, увидела в саду фонтан величиной с пруд и сама того не заметив улыбнулась.
Фонтан был творением, которое смело можно было назвать шедевром. Его спроектировал зодчий родом из герцогства: там был искусственный водопад и высечены фигуры из мифов.
В этом фонтане, засыпанном порошком, что сверкал, как синие самоцветы, показались цирковые артисты, наряженные русалками.
Гости приёма ахали, и взгляды их приковал фонтан.
Под прекрасную и жалобную музыку начался трагический цирк.
Цирк вполне разрядил настроение людей. Тут одна знатная дама, с которой она успела немного сблизиться, обратилась к Хайди:
— Попросите господина старшего комиссара Диеуса пустить вас посмотреть гонки на лодках.
— Гонки?
— На гребном стадионе лучшее после императорского дома место как раз у господина старшего комиссара Диеуса. Говорят, он купил его в год, когда вложения особенно удались… А если выйдет, возьмите и меня с собой.
— Я в гребле не разбираюсь.
— Тем более надо пойти посмотреть! Господин старший комиссар обычно и сам-то туда не заглядывает. Не стесняйтесь, пойдёмте и прямо сейчас скажем ему!
И знатная дама взяла Хайди под руку и повела её к Педжину, который весь приём о чём-то говорил с полицейскими.
— Господин старший комиссар, ведь скоро начнутся гребные состязания?
Ей и договаривать не пришлось: Педжин понял и велел слуге императорского дворца принести бумагу и перо. Потом написал на бумаге свою подпись и распоряжение впускать Хайди Диеус на гребной стадион когда угодно и передал подчинённому:
— Отдай хозяину стадиона. Он как раз вон там.
— Слушаюсь, господин старший комиссар.
Отправив это, Педжин обернулся к обеим женщинам и сказал:
— Все женщины, что заговаривали со мной сегодня, как одна чего-нибудь хотят. Обидно.
— А что поделаешь: незамужние барышни не могут просто так заговаривать с женатым молодожёном. Вот и заговаривают такие, как мы, кому что-то нужно.
— А, то есть и обижаться не смей?
— Вот именно.
— Приду сегодня домой и буду плакать. Долго.
От этого ворчания расхохоталась и Хайди, и знатная дама, у которой лицо просветлело от полученного места на стадионе.
Педжин особо не смеялся и снова вернулся к разговору с подчинёнными.
Слушая вполуха, как довольная своим успехом дама с воодушевлением рассказывает о гребных состязаниях, Хайди обернулась к Педжину.
Сегодня, на этом приёме, Хайди не могла не осознать одного.
Того, что люди, которые здесь по-прежнему стараются ей понравиться, делают это не потому, что она великая герцогиня, а потому, что она — женщина из скандала со старшим комиссаром Педжином Диеусом.
* * *
На следующий же день, пока продолжались торжества по случаю годовщины коронации, весть о речи императора дошла и до правого острова.
Правый остров, который какое-то время был тих оттого, что причина тумана открылась, снова накрыл страх войны.
Ханна и Фред вернулись в школьное общежитие, но в поместье Рунос по-прежнему было людно.
Госпожа Эленоа, приехавшая к Эйприл с видом человека, который больше не может откладывать, стукнула чашкой о стол.
Звук был негромкий, но то, что она, у которой каждая мышца в теле движется, схваченная приличиями, произвела такой шум, определённо что-то значило.
Госпожа Эленоа сказала:
— Каяни, оказывается, хочет пойти на службу.
Тогда Эйприл сдвинула брови:
— Он ведь собирался стать учителем?
— Собирался. Но, послушав речь, он, видно, передумал. Учителем, мол, можно стать и потом… Такой книжник, как он, — и вдруг на службу?
— Я с ним поговорю.
— Толку не будет. Он не в отца. Упрямец из упрямцев.
Попеняв так, госпожа Эленоа продолжила:
— И всё же, чтобы я решилась, потребуется ещё немного времени.
— На что решились?
— Сменить фамилию на Рунос.
Эйприл прищурилась.
Госпожа Эленоа продолжила:
— Ведь смешно с имперской фамилией идти на службу в войско герцогства. К тому же ты не представляешь, сколько народу, зная, что я имперка, норовит через меня завести связи, — просто нет сил, до чего надоело.
— Знаю, что вы не из тех, кто сменит фамилию оттого, что надоело.
От холодного ответа Эйприл госпожа Эленоа поджала губы. Но вскоре открыла правду:
— Ты знаешь, что я горжусь тем, что я человек Расы.
— И это знаю.
— Именно поэтому, если Раса затеет войну, мне хочется встать ей поперёк дороги здесь, в герцогстве.
— …
— Этим я и намерена выразить свою волю: что я против войны.
Эйприл тихо поставила чашку. И, посмотрев Эленоа в лицо, спросила:
— А колебания — в чём именно?
— Я ведь не могу войти в род Рунос лишь оттого, что хочу. Это должна разрешить глава дома. К тому же вымаливать себе место в роду Рунос я не собираюсь.
— Вымаливать полагается мне.
Ответ Эйприл прозвучал совершенно ровно.
Госпожа Эленоа была изрядно удивлена тем, что Эйприл ответила так без малейшего колебания. А тем, что глаза Эйприл засияли, — удивлена ещё больше.
Эйприл сказала:
— Это то, чего я желала. Если вам, тётушка, угодно, я могу подготовить бумаги хоть сейчас.
— Тогда подготовь бумаги на всю нашу семью.
На слова госпожи Эленоа Эйприл кивнула.
* * *
Когда разошлась весть, что госпожа Эленоа возвращается в род Рунос, к Эйприл потянулись гости один за другим. Гости, приходившие сказать, что они тоже вернутся в дом Рунос. По большей части это были те же люди, что были на похоронах прежнего главы дома Рунос.
Благодаря этому Эйприл какое-то время провела в полном круговороте.
А потом, в апреле, был её день рождения. Из-за занятости справлять его было хлопотно, но по настоянию госпожи Ив пришлось всё-таки испечь один огромный торт и разделить его с людьми поместья.
К этому дню пришли и белые цветы, за которые Педжин заплатил заранее, и она совсем ненадолго подумала, что скучает, — но апрель был так занят, что даже эту мысль нельзя было додумать до конца.
Проведя время в круговороте, она добралась до двадцать восьмого числа, незадолго до мая.
Эйприл, которую госпожа Ив и Бауман буквально вытолкали в спину, вышла из поместья.
Это была принудительная просьба: раз она без конца встречается со всеми подряд и только и думает, как бы заработать, пусть выйдет и погуляет.
Беда была лишь в том, что и Милле, и Криц, с которыми можно было бы прогуляться, помешались на работе, и вызвать их вот так, наспех, было нельзя.
Она подумала было зайти в кофейню, но то ли из-за хорошей погоды народу было слишком много. Глядя на уличную кофейню, где все шумно болтали со своими, войти одной было тяжеловато.
Раздумывая, с чего бы начать, Эйприл шла по главной улице столицы и подняла глаза на клён, на котором уже проклюнулись зелёные листья.
— И всё-таки зима кончается.
Солнечный свет, дробящийся между листьями, падал ей на лицо и мерцал.
Когда ветер раскачивал ветви, слышался шум прибоя. На правом острове этого звука не слышно по нескольку месяцев, и потому Эйприл невольно прислушалась.
Пока она так стояла под деревом и думала, чем шум прибоя отличается от шума колеблемой листвы, ей на лицо упала капля дождя.
— Ну вот вечно…
Погода на правом острове была капризна дальше некуда: небо оставалось ясным, а дождик пошёл — слепой.
Эйприл направилась к карете, на которой приехала, и остановилась как вкопанная перед мужчиной, преградившим ей путь.
— Что ты тут делаешь, когда все остальные сидят в кофейне?
Педжин наклонил зонт в её сторону, попенял ей и кивнул подбородком на кофейню, куда ей хотелось зайти:
— Говорят, она знаменитая, вот я и заказал место. Пойдём.
Голос был странный. Не плохой, но слишком грубый.
За эти несколько месяцев Педжин разом стал ещё взрослее.
Он казался другим мужчиной, чужим. И при этом говорил так невозмутимо, будто они виделись вчера, — и за это она его правда, правда ненавидела.
Эйприл не пошла к нему и не открыла рта: она просто стояла и долго сверлила Педжина взглядом.
