* * *
Император, которому первому сообщили, что Педжин очнулся, тут же отправился в больницу.
Узнав, что император едет, Пол заранее рассказал Педжину обо всём, что произошло.
В том числе передал и приказ императора.
— Его Величество, говорят, приказал вас убить, господин старший комиссар.
Педжин ещё не мог подняться, но оправился настолько, чтобы писать. С лицом человека, которого этим не удивишь, он написал на маленькой грифельной доске, приготовленной для разговоров без свидетелей:
«Приказ, надо думать, был Лиану».
— Как вы так сразу догадались?..
«Потому что иначе и быть не могло. А почему не убил?»
— Я, положим, просил его не убивать, но не думаю, что это сильно повлияло. Он сам решил.
«Я бы убил».
Тогда Пол попенял Педжину, который стирал написанное сразу же:
— Знаю я, что не убили бы.
От этих слов Педжин с обиженным лицом хотел было написать что-то ещё, но Пол сказал:
— Его Величество идёт.
Педжин, у которого от крепких лекарств притупились чувства и который совсем не уловил этих шагов, поцокал языком.
«Я, кажется, и оглох. Не слышу».
Написав это, он постучал по доске, чтобы Пол посмотрел.
Тем временем дверь открылась и вошёл император.
Император похлопал по плечу Педжина, который для приличия сделал вид, что поднимается, посмотрел на доску и спросил:
— Ты не слышишь?
Тогда Педжин ответил хриплым, натужным голосом:
— Не слышу немного. Вернётся.
— И со мной говори на доске. Горло испортишь.
— Так я его берёг, чтобы поговорить, когда придёте вы.
Отозвавшись так, Педжин отложил доску.
Он только что услышал, что император приказал его убить, и оттого шею неприятно холодило. Впрочем, он с малолетства встречался с ним в крайнем напряжении, так что нынешнее положение особой новостью не было.
Аугуст сказал:
— Сколько же ты натерпелся. Как хорошо, что всё обошлось.
— И не говорите. Я думал, помру.
— Эйприл, говорят, тоже сильно тревожилась. Жаль, что вы разминулись.
— Да ведь, как только я смогу сесть на корабль, мы всё равно встретимся. Оттого что немного позже, беды не будет.
— Услышал это — и говорить ещё неудобнее, но…
Какой ещё приказ он собирается отдать, что так тянет? — подумал Педжин, а Аугуст продолжил:
— Потяни время ещё немного.
— Что?..
— Сейчас люди левого острова объединяются вокруг сказания о твоём геройстве. Сплачиваются. Вот я и думаю: а не объявить ли о том, что ты очнулся, более торжественно?
Внимание граждан к Педжину Диеусу, который бросился на взорвавшийся завод, решив, что туман может дойти до империи Раса, теперь превзошло славу всех знаменитостей этой страны.
И недовольство императором отчасти растаяло — оттого что он широким сердцем принял уроженца герцогства и вырастил из него героя империи.
Пока Педжин лежал в постели, люди молились о возвращении его сознания перед больницей, в церквях и даже в маленьких кружках, где собиралось по нескольку человек.
Со временем гнев утихает.
Императору нужно было ещё немного этого времени, а ещё ему хотелось сделать минуту возвращения сознания Педжина более торжественной.
Педжин лучше всех знал, что император вообще любит пускать в ход представления. А потому и то, что он сказал дальше, его не удивило.
— Я подберу хорошую минуту, чтобы объявить, что ты очнулся. А до тех пор… прости, но не сохранишь ли это в тайне и от Эйприл?
Педжин с мученическим видом переспросил:
— Да куда же Эйприл разнесёт эту весть, если услышит?
— Эйприл девушка мне очень по нраву, но, лёгкий у неё язык или тяжёлый, я ведь не знаю.
— Это-то так, но…
Педжин вздохнул и закрыл лицо обеими руками:
— Меня потом Эйприл может и до смерти прибить.
— У тебя ведь в полиции полно своих. Попроси, чтобы защитили.
— Похоже, вы меня любите меньше, чем я думал. Гоните на верную гибель.
— Что за вздор, я люблю тебя куда больше, чем ты думаешь.
Император с укоризной похлопал Педжина по плечу:
— Я ведь тебе вместо родителей.
— Разумеется. Так что, когда я умру, приходите ко мне почаще.
— Ах ты, паршивец, чуть не два месяца пролежал, душу мне вымотал — и ещё такие шутки шутишь.
Император, который всего-навсего ради того, чтобы обратить укоризненные взгляды с императорского дома в скорбь, приказал лучшему другу убить его, теперь говорил такое, — и в Педжине будто разгорался огонь.
Этот кипящий жар мучил сильнее, чем тело, которое болело, сколько ни коли обезболивающее.
Педжин с трудом скрывал этот жар, пока император не вышел из палаты, а потом, не совладав с собственной злостью, повалился на кровать.
Пол, стоявший у двери, спросил:
— Вы правда сохраните это в тайне от дома Рунос?
— С какой стати мне соблюдать такое слово?
Педжин ворчал, лёжа на кровати:
— Надо сообщить хоть на день раньше.
* * *
В дни, когда таял снег, где-нибудь на правом острове время от времени слышался громкий треск раскалывающегося льда. А ещё немного погодя слышался и шум текущей воды.
По этому шуму воды люди правого острова чуяли весну.
Эйприл встала с тёплой постели, которую приготовил Бауман.
Полярная ночь прошла, но мир начинал кое-как светлеть только к одиннадцати, так что за окном было темным-темно.
Спустившись по лестнице, Эйприл увидела на столе аккуратно сложенную газету.
К красиво сложенной газете Эйприл не сразу решилась притронуться.
Она уже давно не могла читать газет.
Она понимала: если бы было известие о смерти, она узнала бы это раньше газеты. Значит, раз до сих пор не сообщили, Педжин после операции благополучно миновал кризис.
Умом она это понимала, а рука к газете всё равно не тянулась.
Когда Эйприл села на стул, на звук отодвигаемого стула явилась одна из служанок дома Рунос:
— Барышня, приготовить завтрак?
— А что есть?
— Ну, есть блины?
Вопрос Эйприл был до того неожиданным, что служанка ответила скорее переспрашивая.
Ей хотелось опровергнуть ворчание Педжина: «Пока меня не было, у вас, кроме блинов, ничего не водилось», — но, к сожалению, это подтверждалось каждое утро.
Услышав, что, кроме блинов, ничего нет, она вспомнила недовольное лицо Педжина, и ей ни с того ни с сего стало смешно.
Служанка задумалась, даже наморщив лоб, и спросила:
— Есть что-то, чего вам особенно хочется? Приготовить?
— Нет, блины хорошо.
От слов Эйприл лицо служанки наконец разгладилось, и она ушла за блинами.
После этого Эйприл развернула газету.
— Всё в порядке.
Слова вышли сами собой, вполголоса.
— Со мной всегда всё в порядке.
Опустошить сердце было не так-то легко.
Казалось бы, налетела буря, всё смела, и даже оставшиеся обломки она убрала своими руками, — а всё равно обнаруживалось новое чувство.
Как пыль оседает снова, сколько ни мети, так и сердце никогда не бывало пустым.
Будто, проведя кончиками пальцев, можно угадать содержание, она погладила газету — и наконец развернула сложенный лист.
На первой полосе была недавно раскрывшаяся новость о женитьбе одного актёра и о его супруге.
— Женится?..
Это был актёр, которого она любила в детстве, и ей ни с того ни с сего стало не всё равно.
Она читала статью так внимательно, что стало неловко за то, что не хотела и разворачивать. А потом пролистала до конца, но статьи о Педжине не было.
Сердце будто было спокойно, а к последней странице руки застыли от холода. К счастью, как раз тогда служанка принесла ей чашку горячего кофе.
Эйприл обхватила чашку обеими руками и отогрела их. А потом стала резать принесённые служанкой блины и класть в рот кусок за куском.
Начинка у блинов обычно бывала примерно одинаковая. Сегодня то ли оттого, что Эйприл спросила, что есть на выбор, но повар постарался по-своему. Внутри был какой-то непонятный фруктовый джем, и вкус вышел причудливый. Зато было в этом что-то новенькое.
Пока она ела блины, тело отогрелось.
Оттого ли, что она уснула, надеясь, что снег растает и разбавит подземные воды, но и то, что она отогревается свежеиспечёнными блинами, показалось ей чем-то желанным.
Закончив завтрак, Эйприл поднялась. Но взгляд её почему-то снова притянула газета.
На первой странице чёрно-белой газеты, в статье о свадьбе актёра, которого любила Эйприл, несколько букв были странно выделены.
Сочетание этих выделенных букв означало голубой, а по их с Педжином уговору голубой значил «в безопасности».
Эйприл долго проверяла буквы, а потом сама того не заметила, как улыбнулась.
Эйприл разыскала Баумана и спросила:
— А нельзя ли посмотреть прежние газеты?
— А, есть!
Бауман явно обрадовался.
Он объяснил, что всё это время собирал газеты, которые Эйприл даже не разворачивала, на случай, если она их спросит.
Эйприл развернула те из них, что вышли в той же редакции, что и прочитанная только что. В статье о свадьбе того же актёра точно так же были выделены буквы.
Голубой, голубой, снова голубой.
Педжин и раньше знал об актёре, которого она любит, и всё же это могло быть и не его посланием. И всё-таки от этих букв, от голубого цвета, как по волшебству разбрызганного по чёрно-белой газете, ей стало смешно.
— Ну, попадись мне только.
При новой встрече она собиралась злиться на него до полного изнеможения.
