Перед тем как потерять сознание.
Педжин, лежавший на разорённом заводе, закрыл глаза и отпускал проносившиеся мысли.
— Вернуться, что ли.
То ли крови, чтобы её исторгнуть, больше не осталось, но горло наконец шевельнулось. Голоса, впрочем, всё равно не было, да и выйди звук как надо — всерьёз он этого не думал.
Вернуться, что ли, — он выговорил бессознательную тягу к жизни, какая бывает у всякого зверя.
Звук этот вышел и вправду из бессознательного, и потому, когда сознание чуть-чуть вернулось, он от этого звука отказался.
Устал.
Ему просто хотелось так и уснуть. Правда была ближе к этому.
Эйприл.
Стоило Педжину её вспомнить, как ему всё время делалось смешно.
Уж она-то, даже такому, как он, велела бы вернуться живым. Значит, надо возвращаться, — думал он, а следом.
Да ведь, если я и вернусь живым, любить меня ты не станешь, — тянулось это нытьё. Ты ведь будешь меня ненавидеть. Я ведь тебе противен.
А если, вдруг, правда вдруг, ты меня и полюбишь, — всё равно ведь не примешь.
Стоило так подумать, и желание просто уснуть наваливалось с новой силой.
Он через силу двинул рукой, провёл по земле и нащупал, где кольцо.
Единственное, что ему нравилось, — что умереть он может хотя бы мужем любимой женщины.
Этим он удовольствовался и подумал, что на этот раз хорошо бы остановиться здесь.
Родиться заново — с самого начала не давать себя ненавидеть. Не рождаться младшим братом Миллера Диеуса.
Так он себе поклялся.
Как этого добиться, он, правда, не знал…
Во всяком случае, он полагал, что, когда он тут умрёт, общее сочувствие обратится к бедной невесте, потерявшей жениха.
В следующей жизни, если встретимся, буду задаваться.
Вот видишь, хорошо, что вышла за меня?
Ведь правда?
* * *
Император Расы Аугуст Лилихилл шёл в палату, где лежал Педжин Диеус.
Все эти дни ему докладывали об обстоятельствах происшествия на заводе.
Похожие происшествия случались и прежде, несколько раз. Разве что взрыв такой силы, что его было видно и снаружи, случился впервые.
Полицейские, которым поручили выяснить обстоятельства, заключили, что беда произошла по вине человека. Что клапан, который должен был быть накрепко перекрыт, ослаб.
Более того, они, по их словам, нашли следы того, что туда входил посторонний. Это был владелец газовой компании «Тэвиш» в герцогстве, Джона Тэвиш.
Заодно полицейские отыскали и то, что этот Джона Тэвиш хотел сам поставлять газ, залегающий вместе с нефтью.
Если добавить к этому и деньги, что ходили под столом, можно было считать, что подозреваемый в этой беде установлен.
По оплошности ли, с умыслом ли — это дело того постороннего, Джоны Тэвиша.
От этой беды император понёс слишком большой ущерб.
Прежде всего беда была в том, что честь императорского дома разом оказалась запятнана.
Завод императорского дома, что стоял под владениями Рунос, и мысль о том, что причиной тумана на правом острове может быть этот самый завод, — эта связь, идя через газеты, всё крепче укоренялась в головах граждан Расы как уверенность.
Аугуст Лилихилл всякий раз, как видел в окне людей за газетой, невольно застывал лицом.
Он всегда полагал, что покой государства держится на неведении граждан. Газеты слишком часто позволяли гражданам узнать чересчур многое.
Разумеется, из-за этого дела бесчестие — «император построил завод на земле бедной девочки, потерявшей родителей, и обирал её» — теперь, может быть, уже не смыть.
Но в конце концов этот завод построен на правом острове, и граждане империи узнают, что всё это время он приносил на эту землю немалый доход.
А когда так, они закроют глаза и в глубине души станут опираться на императора, который принёс им это спокойствие.
Ведь человек — существо, что в итоге выбирает лёгкую дорогу, разве нет?
Ненадолго закрыть глаза перед тем, что почитаешь «правильным», легче, чем нарочно идти трудной дорогой.
Так он думал и так же учил Педжина. В этом смысле то, что тот пошёл на такой риск, было странно.
Лиан Рагнар, который распорядился вынести лежавшего Педжина с завода, с мрачным лицом сказал императору:
— Педжин до последней минуты тревожился об империи.
— Вот как…
— Да. Гостей из империи было немало, да и погода как раз выдалась ветреная, и он, говорят, боялся, что, если вдруг… образуется сильный туман, этот туман дойдёт до империи Раса.
Всю дорогу сюда император подозревал Педжина.
Зачем он кинулся на завод?
Зачем сделал такую опасную вещь?
К счастью, он смог получить ответ, выслушав скорбные объяснения Лиана.
Император и сам слышал доклад о том, что этот туман, возможно, накроет империю. Педжин, на котором лежало ведение дел с туманом на правом острове, тоже наверняка слышал этот доклад.
Исследователь говорил, что вероятность крайне мала, и потому император решил, что лучше пренебречь этой ничтожной возможностью и пока получать выгоду.
Но Педжин, обычно человек осторожный, так не решил.
В ту опасную минуту, когда на заводе случилась беда, он бросился внутрь.
Император с нежностью погладил волосы Педжина и сказал:
— Самая большая потеря, что я понёс от этой беды, — это дитя.
Лиан тяжело склонил голову и сказал:
— Полагая, что надежды, что он очнётся, почти нет, госпоже Эйприл Рунос отправлено согласие на прекращение поддерживающего лечения.
— Настолько безнадёжно?
— Да, вероятно…
Лиан продолжил:
— До самой минуты, когда он вошёл на завод, Педжин думал об империи… нет, о Вашем Величестве.
— Вот оно как. А я и не знал о таком его сердце.
Аугуст Лилихилл вздохнул. И, сев на стул, который принёс Лиан, снова и снова гладил лицо Педжина.
Лицо, что казалось просто мирно спящим, было жалко. Отпускать это дитя вот так было грустно.
Император собирался его использовать, но и любил его.
С той минуты, как тот впервые прибежал к нему в объятия, и до сих пор Педжин был неизменен. Неизменно красив, неизменно дерзок, неизменно жаждал любви.
Красив — и жаждет любви: сочетание очень опасное. Насколько знал Аугуст, ни у кого из таких людей жизнь не была гладкой.
Аугуст спросил Лиана:
— Когда, говорят, вернётся согласие?
— А, госпожа Рунос везёт его сама. Она уже должна была прибыть, но море, похоже, бурное.
— Да, прежде чем отпустить его, надо повидаться.
— Да. Не знаю… что и говорить госпоже Рунос.
На печальный голос Лиана император согласно кивнул.
Он спросил Лиана:
— Она ведь, разумеется, отпустит Педжина?
— Да, ей достаточно ясно передали, что он больше месяца без сознания и что вернуть его в дальнейшем невозможно.
— Если так, Лиан…
Лиан ещё до того, как услышал продолжение, почувствовал, как напряглись нервы.
Он ещё не слышал, а будто уже услышал. Эти его слова.
Император продолжил:
— Если вдруг она не согласится, отпусти его своей рукой. Не давай ему мучиться дольше.
— Что?..
— Человек ведь запоминается лучше, когда умирает, когда в этом есть трагедия, разве нет?
Император мягкой рукой всё гладил щёку Педжина и говорил:
— Как ты до сих пор жалеешь свою маленькую сестру.
— …
— Пусть и друг твой останется в твоём сердце.
Когда император упомянул его умершую сестру, Лиан почувствовал, как вместе с этим голосом на шею надвигается крепкий ошейник.
Тот смутно знал о жажде мести, что жила в Лиане. Приказ убить друга, возможно, был проверкой его верности.
Император поднялся и сказал:
— Педжин останется героем империи. Он войдёт в историю как полицейский, отдавший жизнь за граждан Расы. Разве бывает жизнь лучше этой?
Лиан вспомнил, как Педжин просил сделать из него героя империи.
Насколько знал Лиан, на этом свете не было человека, который знал бы императора так же хорошо, как он.
Как Педжин Диеус, что все чуть больше двадцати лет своей жизни служил императору и держал его на прицеле.
А значит, он это положение предвидел. И то, что взгляды людей, обращённые к вине императорского дома, попытаются перевести на трагического героя. И того, чтобы Лиан поначалу делал вид, будто следует замыслу императора, он тоже хотел.
Лиан склонил голову и ответил:
— Да, я так и сделаю. Если Педжин может остаться в истории героем, мне, его другу, желать больше нечего. Эта смерть ни в коей мере не будет напрасной.
— Да, ты прав.
Сказав это, император без конца гладил любимое дитя, которое больше не увидит, много раз поцеловал его и вышел из палаты.
— Ох…
Когда император ушёл, Лиан обессиленно осел возле кровати Педжина.
— Ты вот так умереть не смей. Я же тебе помог. Не смей взять своё и уйти как ни в чём не бывало.
Пробормотав это, он поднял голову и посмотрел на Педжина:
— Вставай. Мне нужен союзник.
От ярости и от печали стоять перед умирающим другом ему казалось, будто всё сердце спекается в огне.
И вдруг сквозь это чувство ему стало любопытно, каково сейчас Эйприл Рунос, что едет на левый остров.
Сможет ли она вообще дойти на своих ногах? Не надо ли было её встретить? — думал он.
И тут дверь распахнулась.
Обернувшись, Лиан понял, что всё, что он вообразил себе о чувствах Эйприл Рунос, было неверно.
Она злилась на Педжина. Вопреки ожиданиям.
