Контент удален!

* * *

Эйприл поцокала языком, глядя то на Шейфера, то на Севио, что набегались сверх меры и, вернувшись, повалились прямо в холле.

— Ты же говорил, что бегаешь час-другой? Как это охотничий пёс набегался до такой усталости?

— Он, малый, оказался упорным. Я бегу несколько часов, а он не сдаётся.

— И ты хорош, что состязаешься с псом.

Эйприл сказала это так, будто это никуда не годится, но, сев на пол и гладя Севио, невольно усмехнулась:

— У Севио, похоже, хорошее настроение — впервые за долгое время набегался. А я вот ему так не могу.

— Эй.

— Что за «эй». Повзрослей уже.

— Эйприл.

— Да.

— С Педжином всё в порядке?

На вопрос Шейфера Эйприл посмотрела на него. Шейфер продолжил:

— Мне тут… иногда одиноко. Я и сам знаю, что мой отец — дрянь, что дослужился аж до начальника управления, а сбежал. И всё же… приходит такая мысль. Я ведь старался. Я сохранил верность правому острову и дрался, не жалея жизни, а…

— …

— За что мне ещё и одиночество…

Шейфер лежал, смотрел в потолок и это бормотал.

Эйприл гладила Севио, что понемногу засыпал от её руки, и задумалась.

Шейфер продолжил:

— Насчёт племянников.

— Да.

— Педжин их правда обожал.

— …

— Он говорил, что одиноко, когда есть один только брат, а тут родни прибавилось, и это хорошо. Этот несносный малый только племянникам и отдавал всё. Говорил, что они милые, даже когда плачут часами. Их родители и то, наверное, не настолько.

Шейфер тоже стал засыпать и продолжил:

— Я хочу, чтобы мой отец понёс наказание. Я не говорю, что мне это не по нраву. Но с тем, что мне тяжело, ничего не поделаешь.

Бормоча так, Шейфер покосился на своё запястье.

Севио, что наслаждался рукой Эйприл, положил голову ему на запястье и уснул.

Это живое, горячее тепло всё растапливало одиночество.

— Отчего собаки такие добрые? Аж злит.

— Это у Севио душа широкая.

— Он в тебя, что ли? И это злит. Можно я его себе заберу?..

— Нельзя.

— Так и знал. Тогда буду хоть иногда его выгуливать.

Шейфер сказал это уже сквозь сон и заснул, а Эйприл принесла плед, укрыла Шейфера и Севио и задёрнула занавеску на окне, откуда лилось солнце.

А потом вернулась в покои госпожи, но слова Шейфера не шли из головы. Педжин гордился тем, что он человек правого острова, но всё же был и человеком, оставившим в Расе половину жизни.

Она немного подумала и взяла перо, чтобы написать Педжину письмо.

И, поскрипывая пером, изложила на бумаге то, что было на душе.

«Мне бы хотелось, чтобы тебе не было одиноко».

Дописав так письмо, Эйприл отложила перо и подпёрла рукой лоб.

Её вдруг пронзила тоска, и хлынули слёзы.

— Что это со мной в последнее время?

Она пробормотала это себе под нос и на всякий случай встала, чтобы не намочить письмо. И, справившись с чувствами, запечатала письмо и передала слуге, чтобы отправили Педжину.

И вот, когда слуга с письмом открыл дверь, чтобы выйти, перед ней стояла госпожа Эленоа.

Отпустив сперва слугу, Эйприл, которая и без того тосковала по родне, радостно спросила:

— Что вас так спешно привело, тётушка?

— Да нет, послушай, Эйприл.

Лицо госпожи Эленоа, что за всю жизнь ни разу не бегала, раскраснелось. А в дальнем конце коридора шёл, опираясь на трость, Джефф и подгонял врача.

Госпожа Эленоа отдышалась и сказала:

— Каяни говорит, ты в последнее время часто устаёшь?

— Так-то да… и вы из-за этого сюда приехали?

— Как это «из-за этого»!

Госпожа Эленоа снова понизила невольно поднявшийся голос. А потом поторопила врача, что шёл следом за Джеффом:

— Скорее же! У вас сил меньше, чем у человека с больной ногой, как так?

— Ох, дожили бы до моих лет — куда мне бегать.

Старый врач с саквояжем, ворча так, встал перед Эйприл.

Для тех, кто приехал из тревоги, что ей нездоровится, лица госпожи Эленоа и Джеффа были слишком уж возбуждены.

Только тогда поняв, в чём дело, Эйприл торопливо подошла к окну и открыла его. И окликнула слугу, что как раз вышел с крыльца и садился в экипаж, чтобы ехать на почту:

— Прости, но, кажется, я кое-что ещё не дописала!

— А, вот как? Сейчас поднимусь, госпожа!

К счастью, слуга так ответил и вернулся с письмом.

Получив у врача заключение, Эйприл приписала к письму для Педжина одну строку.

* * *

Казнь императора назначили в тихом месте, при наименьшем числе присутствующих.

Эйприл не хотела, чтобы чья-либо казнь совершалась шумно. Это касалось и императора, и Миллера, что шумно казнил её родителей.

— Никакой открытой казни не нужно. Мне незачем делать людей тайными соучастниками. Всё равно их до самой смерти будут помнить как тех, кто погубил страну.

Эйприл передала это Лиану Рагнару, и он это принял.

Аугуста Лилихилла, что лишился одной руки из-за Лиана, вывели к месту казни.

Похоже, за тот год, что прошёл с прошлогоднего смертного приговора, император из последних сил старался переменить исход.

Перед смертью Аугуст Лилихилл совсем помешался и кричал, чтобы его пощадили:

— Пощадите! Я сделаю всё, что смогу, только один раз оставьте мне жизнь!

Независимо от криков смертника казнь шла по установленному порядку.

Лиан смотрел на императора, встречающего смерть, и сказал Педжину:

— Похоже, когда касается тебя самого, всё иначе.

А мою сестру уморил голодом.

Лиан не договорил, но Педжин догадался и кивнул.

Крик императора был недолгим. Настолько быстро и легко его настигла смерть. По сравнению с тем, сколько жизней погибло, конец был слишком прост.

Педжин подробно вобрал эту смерть глазами, чтобы передать Эйприл.

Закончив так дела, ради которых он приехал в Расу, Педжин вернулся в гостиницу и какое-то время не мог вымолвить ни слова, будто утратил язык.

Гостиница была лучшей в Расе, дальше некуда, и всё же от духоты перехватывало дыхание.

Чувство вины за все эти чувства к Аугусту Лилихиллу, к племянникам и даже к брату становилось всё сильнее.

Беда была в том, что он с самого раннего детства рос в Расе.

А теперь, живя вот так в гостинице, он чувствовал, что в Расе он совершенно чужой.

Хотелось вернуться в дом Рунос — нет, к Эйприл.

Надо было ещё раз сходить в приют, но в теле не было сил.

Он изо всех сил отрицал чувства, которые испытывал сейчас. Сосредоточился на этом. Как я смею чувствовать одиночество. Как я посмотрю Эйприл в глаза?

Он покачал головой. Подумал, что уж лучше поскорее вернуться на правый остров, и вышел из гостиницы раньше срока.

Тут его заметил в холле управляющий и торопливо подбежал:

— Ваше Высочество! Глава рода Рунос прислала письмо!

Как ни нелепо.

Стоило услышать «род Рунос», как на его лице, что было таким тяжёлым, немного проступила улыбка.

— Послезавтра я уже буду дома, а она всё равно прислала письмо? Что ни говори, и жена без меня жить не мо…

Педжин, что невольно захвастался, понял, что говорит лишнее, и взял письмо.

— В общем, благодарю вас.

И, сияя, сел в карету и вскрыл письмо.

«Мне бы хотелось, чтобы тебе не было одиноко».

Пока он читал её почерк, в душу, где будто повсюду спутались толстые нитки, понемногу просачивалось солнце.

«Если есть то, что не выбросить, — что уж поделаешь. Мне бы хотелось, чтобы ты не корил себя за то, что чувства не исчезают. Оттого что я люблю и все твои чувства.

И я хочу, чтобы ты сделал тот выбор, при котором тебе не будет одиноко».

Педжин понял, что этот «выбор» — о племянниках.

— Ты и правда знаешь меня лучше всех.

Невозмутимость исчезла с лица Педжина, что это бормотал, в одно мгновение.

Письмо кончилось, прощание тоже было, а листов оставалось ещё, и он подумал, не приписала ли она и на этот раз в постскриптуме, что любит.

С таким ожиданием он перевернул страницу — а там было не то. Нет, конечно, и это тоже было.

«P. S. Я дописала письмо, а тут тётушка с дядюшкой привезли врача. Похоже, едва услышав от Каяни, что я сильно устаю, они подумали, что я беременна. Что ни говори, старшие оказались правы. Говорят, будет ребёнок. У нас в семье прибавится».

Педжин зажал рот рукой. От потрясения все мысли, что были у него ещё минуту назад, исчезли.

В это мгновение он почувствовал, что вся его жизнь сосредоточилась в одном лишь содержании письма.

Он подумал, что надо немедленно сесть на корабль, и тут письмо Эйприл, что заранее знала, каков он будет, продолжилось:

«Не возвращайся сгоряча, а закончи дела и приезжай. До рождения ещё далеко.

Такого длинного постскриптума у меня ещё не было. И всё же не сказать этого я не могу.

Люблю.

Уже очень скучаю».

Он дочитал до последней буквы, снова сложил письмо и крепко прижал к себе.

Слов не было.

Лишь переполняющий, через край, смех.